РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

 

Памяти Павла Михайловича Толстого

(1923-2000)


    Теперь, когда он умер, мы начинаем задавать себе вопросы о его жизни и, к сожалению, видим, что не обо всем, о чем могли, спросили.
    Павел Михайлович о себе говорил охотно, но только тогда, когда его об этом спрашивали.
    Он родился в Баден-Бадене в 1923 году, в шестилетнем возрасте был перевезен в Англию, а в 15 лет попал во Францию, где и провел оккупацию. В 1942 или 1943-м П.М.Толстой переехал в Париж и принимал участие в Сопротивлении (был известен как связной Пьер Тессье; об этом эпизоде своей жизни он нам никогда не рассказывал). Сразу после войны он был взят в британскую армию и работал переводчиком в Союзной контрольной комиссии в Берлине.
    По возвращении из Берлина три года служил на Би-Би-Си в службе прослушивания советского радио. С середины 50-х примерно до 1960 года в Женеве, в миссии ООН, устным переводчиком с русского на английский и с английского на русский (плюс иногда и с испанского в разные стороны). В 1960-1966 гг. работал в Риме в Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН (ФАО). Начиная с 1966 года служил переводчиком (с французского на английский), потом руководителем переводческой секции в ЮНЕСКО в Париже. В 1983 году вышел на пенсию.
    Наше знакомство с этим человеком было связано с его берлинским эпизодом. В Берлине он познакомился с Татьяной Адриановной Прозоровой, служившей в советской части этой комиссии переводчицей. Она запомнила его очень хорошо, потому что, вопреки всякой осторожности, они говорили о Советской России безо всякой внутренней цензуры. Это было одно и то же первое послереволюционное поколение, разрезанное судьбами своих отцов: его отец эмигрировал, ее был осужден по процессу Промпартии. Но тем больше им было что рассказать друг другу. Потом его отозвали из Берлина, она вышла замуж и через два месяца, когда в семилетнее странствие по советским лагерям отправился ее муж, Леонид Николаевич Расторгуев, была возвращена в СССР. Знакомство прервалось, но через сорок лет по ее просьбе Павел Михайлович нами был отыскан в Париже. Через год он поехал в Москву, и, как говорится, состоялась волнующая встреча. Скоро она умерла; теперь умер и он.
    Первый раз он был в России около 1960-го, 2-й раз в 1968-м, и оба раза как-то неудачно. Первый раз разговорился в ресторане со студентами о судьбах русской демократии и был выслан ближайшим самолетом. Второй раз тоже имел какие-то неприятности.
    В 1992 году, снова приехав в Россию, он был совершенно заворожен и в сопровождении одного из нас, московского сына своей берлинской знакомой, посетил много старинных мест вплоть до Вологды и Ферапонтова монастыря.
    Павел Михайлович был замечательно образован, говорил без запинки на всех главных европейских языках и некоторых иных. Его дом был забит книгами, и потертое полное собрание стихов и проповедей Джона Донна соседствовало у него с китайским средневековым романом, первым изданием "Finnegan's Wake" и ранними книжками Набокова. Его политические воззрения, более явно эмигрантские, чем вся его фактура, его очень глубокие и несколько забавные, на манер британского юмора, литературные высказывания, его радушие и быстрая радость собеседнику это все частности. Он был глубже и существеннее любого возможного описания: тонкий, умный, насмешливый, глубокий, печальный, озорной, безапелляционный, капризный, заботливый. При виде его думалось: что за удивительное это было поколение, получившее европейскую свободу передвижения, знаний и опыта и сохранившее веру, православие, внутреннее следование традиции. Подобных ему избирать бы в парламенте страны; таким бы определять если не ее политику (для этого он был слишком чистоплотен), то моральную и ментальную суть. Подобные ему? Нет, он был бесподобен. Похожих на него не было.
    Павел Михайлович был по-английски забавным, по-русски глубоким и по-французски элегантным человеком. Он утверждал, что русского языка как следует не знал до 16 лет и лишь в этом возрасте начал его учить. В это трудно было поверить: его такой распевный, мелодичный, выразительный язык казался данным от рождения, выношенным за семь десятков лет жизни. В России он слушал язык в поездах, на автобусных остановках, в разговорах на кухне и радовался новооткрытым словам и словосочетаниям; а слушатели восхищались тем, что и как говорил он. Если книга была на незнакомом ему языке, то он предпочитал читать ее в русском переводе (например, творения святых отцов Церкви ему немало привозили их из Москвы, да и в Париже он их покупал).
    Он был православным и как-то светло верующим человеком, к возможности своей смерти относился совершенно спокойно и готов был даже об этом покалякать.
    Ему можно было сказать все, что придет в голову на все он реагировал с юмором и легко. Уже в последние годы один из нас, сидя у него дома и попивая вино, что-то слушал из его рассказов, как вдруг П.М. запнулся и сказал, что он забыл какую-то вещь. "А не наступает ли у вас старческий маразм, П.М.?" "Да знаете, Толя, может быть, может быть", улыбнулся Павел Михайлович.
    Он говорил: "Я всю жизнь был переводчиком и поэтому так плохо думаю: я следил за чужими мыслями, вместо того чтобы думать свои".
    Кроме всего прочего, он был коллекционером и в годы "перестройки" подарил родине большую коллекцию русских вышивок XVII-XIX веков.
    Он тонко чувствовал живопись и нашел на барахолках и в лавках несколько интересных картин. Достаточно сказать об одной миниатюре Гойи, которая не так давно была им продана ("А то умру, и кто будет в этом разбираться"). Зайти к нему домой, выпить вина, подержать в руках настоящего Гойю, поругать одни его картины, послушать, как он парирует; похвалить другие; потолковать о вопросах богословия, искусства, литературы и чего угодно все это лишь внешние приметы нашего общения с Павлом Толстым. Главное, что можно было почувствовать себя немного таким, как он, на время, покуда у него находишься.
    "Павел Михайлович, а почему вы не едите сыр?" "Знаете, во время оккупации я был на севере Франции, в Вандее, и там почти ничего, кроме камамбера, не было. С тех пор я его не переношу".
    Он любил поэзию, и иногда от этого сына эмигрантов можно было услышать вещи уж совершенно невероятные. "А знаете ли вы поэта Тимура Кибирова?" "Знаем, хороший поэт. Но что вы можете понять в этих аллюзиях и чисто советских реалиях?" "Я очень мало понимаю слов, но мне очень нравится".
    Когда он со своей женой-англичанкой ездил в Россию в 1989 году, она сказала ему: "Теперь я поняла, что ты на двести процентов русский". Расторгуев уточнил: "Ну, положим, на сто процентов она ошиблась, но зато в остальном совершенно права".
    Он был русский человек, так сказать, английско-французского розлива. Восхищаться им не перестанем, пока живы.

АНАТОЛИЙ КОПЕЙКИН


Париж


АЛЕКСЕЙ РАСТОРГУЕВ


Москва


©   "Русская мысль", Париж,
N 4347, 4 января 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...