МНЕНИЯ, ОЦЕНКИ, ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

 

ТЕМПЕРАТУРА ГЛАСНОСТИ

«Убийство крайняя форма цензуры»

(Б.Шоу)


Конец года время подсчитывать потери. По сведениям Комитета защиты журналистов (Нью-Йорк), за 2000 год в мире погибло 24 журналиста, больше всего в Колумбии и России по три. "Репортеры без границ" (Париж) считают, что погибших 26. А наш Фонд защиты гласности прибавил к мартирологу за 2000 год 16 фамилий только по России. Что это ошибка в подсчетах или разница в подходах?
Разноголосица цифр отражает несостыкованность двух миров, в которых каждый из нас ведет этот скорбный счет. И мы, и они придерживаемся одного принципа: погибший это журналист, жизнь которого насильственно оборвана в момент или в связи с исполнением им своего профессионального долга, здесь между нами нет разногласий. Но, когда этот принцип проходит испытание жизненными реалиями и психологией, сравнивать становится бессмысленно.
На основе чего делается вывод, что журналиста убили? То, что он мертв, еще ни о чем не говорит: грабеж, несчастный случай, автомобильная авария, самоубийство, наконец. "Ну как же, скажут наши западные коллеги, есть официальные итоги расследования гибели любого человека, не правда ли?"
И что им делать, получив заключение прокуратуры о том, что журналист "умер от травм левой и правой височных костей, полученных в результате падения с высоты своего роста"? (Это не бред воспаленного воображения, а цитата из документа.) Или сообщат, что журналист в нетрезвом состоянии сорвался с несущегося поезда и погиб, а он непьющий, да и должен был в этот момент ехать в другую сторону, с другого вокзала? Или погиб при падении со стула в отделении милиции? Или получил нож в сердце от неизвестного лица в пьяной драке, свидетелей которой установить не удалось? Или погиб в результате нападения неустановленных лиц, вооруженных тяжелыми металлическими предметами, с целью ограбления похитивших у него портфель с личными вещами? А по словам семьи, все личные вещи состояли из материалов его последнего расследования?
Опыт общения с правоохранительными органами наш и наших коллег, мягко говоря, не совпадает. Нет там привычки при гибели журналиста не рассматривать версию убийства по причине профессии. А у наших это в крови. Может, кто-то из читателей помнит: несколько недель назад я писал в колонке о самосожжении редактора газеты в подмосковном городе Жуковский. О том, как его до этого самосожжения довели. Как считать? Спичку-то он, точно, зажигал сам. И свидетели есть. Зачем милиции лишние хлопоты? Только после нашего настойчивого обращения к губернатору дело, кажется, наконец завели. Но не о побуждении к самоубийству, а по незаконной ликвидации акционерного общества этой газеты.
Суть наших расхождений еще и в оценке человеческой жизни. У наших зарубежных коллег это ценность абсолютная. А у нас пока еще относительная.
Но есть и другая сторона проблемы.
Что, кроме горя, должен испытывать редактор газеты, у которого убили журналиста? Стыд, не правда ли? За то, что не уберег, не сумел подстраховать, не туда послал, не подготовил почву, не проследил, чтоб не зарывался.
А редактор газеты "Московский комсомолец" целых пять лет строит рекламную кампанию на том, что именно в его редакции взорвался чемоданчик, взрыв которого оборвал жизнь Дмитрия Холодова молодого, славного, способного журналиста, но очень плохо подготовленного к проведению расследований, которые ему поручала редакция. Как сказал мне в частной беседе один бывший диверсант: "Мне бы с ним хоть полчасика поговорить, он, глядишь, и жив бы остался. А если нет, то уж убийц его взяли бы через день". Никто не поговорил с ним эти полчаса, а убийц судят только сейчас, да и то есть очень серьезные сомнения в их виновности.
И еще одна деликатная подробность. Вспышки внимания к случаям гибели журналистов, общественный резонанс, который мы сами стараемся вызвать и усилить, оборачиваются странной аберрацией зрения, а то и памяти у коллег погибшего. Не было случая, когда бы журналист, по версии коллег, погиб по пьянке или из-за собственной драчливости, неуклюжести, невезучести. Это выясняется потом, в конце концов. А поначалу даже работник рекламного отдела газеты в глазах товарищей по работе непременно пал на боевом посту, не донеся до родной редакции секретные данные, добытые... и т.д.
Как все это осмыслить нашим коллегам из-за рубежа, если и мы сами иногда, получив сообщение, застенчиво пряча друг от друга глаза, говорим: ой, что-то здесь не то, журналистика тут ни при чем.
Проводить журналистское расследование по каждому погибшему мы, увы, не имеем ни возможности, ни средств. И потому пришли к не самому лучшему, но для нас единственно возможному выводу: мы считаем журналиста погибшим в результате профессиональной деятельности до тех пор, пока не доказано, что это не так.
И тем отличаемся от наших зарубежных товарищей с их простым: доказано, что погиб как журналист, значит, так оно и есть.
За 2000 год из 16 погибших только по одному мы имеем серьезные основания думать, что он погиб вернее, она погибла по обстоятельствам, не имеющим касательств к журналистке.
А мартиролог наш за десять лет работы Фонда насчитывает 231 фамилию.
Как сказал Станислав Ежи Лец, "Есть последствия, которые каждый год обрастают новыми причинами".

АЛЕКСЕЙ СИМОНОВ


Москва


©   "Русская мысль", Париж,
N 4349, 18 января 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...