РОССИЯ И ЗАПАД

 

Виды Рима в провинциальной панораме

"Итальянская гравюра XVII-XIX веков" в картинной галерее города Мышкина

Странник, смотри: этот Рим,
что раскинулся здесь перед нами...
Проперций. Элегии


...На улицах города Мышкина, насколько видно в темноте, пусто, только во втором этаже деревянного дома неожиданно яркие окна: в картинной галерее открытие выставки "Итальянская гравюра XVII-XIX веков".
Представленные на выставке виды Рима ранее хранились в дворянском имении, в семье основателя городской мышкинской библиотеки Федора Константиновича Опочинина (сейчас в музее соседнего Углича). Его дед Федор Петрович Опочинин бывал в Италии и в Риме дважды. В 1819 г. это была частная поездка по причине нездоровья жены и старшей дочери, в 1829-м ехали тоже по семейным обстоятельствам только семья на сей раз была царская.
В 1823 г. великий князь Михаил Павлович женился на Фридерике-Шарлотте-Марии, принцессе Вюртембергской, которая, приняв православие, стала Еленой Павловной. Брак соединил разные натуры: он, по словам Ф.Ф.Вигеля, "ничего ни письменного, ни печатного с малолетства не любил, из музыкальных инструментов признавал только барабан и презирал занятия искусством"; она, образованная и любознательная, была счастливо наделена живым умом. При встрече с Карамзиным, еще только приехав в Россию, с отчетливой немецкой интонацией сказала: "Прошу знать, я уже читала вашу "Историю" по-русски".
В отличие от своей великой предшественницы, новая Фике была по воспитанию и характеру парижанкой, училась там в пансионе, увлекалась естественными науками. Николай I, неизменно внимательный к невестке, называл ее "la savante de notre famille" ("наша семейная ученая"), советовался с ней в семейных делах, но считал либералкой. В ее браке что-то не ладилось, нужен был своего рода тайм-аут. Константин Опочинин, сын Федора, в своих "Записках" рассказывает:
1828 году доктора объявили, что необходимо отправить заграницу Вел. Кн. Елену Павловну. Надобно было назначить к ней временным гофмаршалом одного из чинов Двора, но никто ехать не желал и по известному трудному характеру ея Высочества. Государь поручил это трудное дело отцу и он более года ездил с Вел. Кн. по Германии, Швейцарии и Италии.
Тогда наше царское семейство редко рыскало по Европе и показывалось еще с пышностью и царским блеском. Отец умел и блеснуть, и всем угодить и поладить с Вел. Кн. Говорят даже, что его советами она наставлена на путь истиный. По возвращении в Россию она умела не только поладить с мужем, но и решительно прибрать его к рукам".
Но это было потом, а в 1829 году состоялся "спасительный" вояж 23-летней княгини-либералки.
Продвижение маленького русского двора по городам Италии вызвало волнение среди художников. Сильвестр Щедрин сетовал: "Сего 24-го марта вел. кн. оставляет Неаполь, к сожалению всех, кто только имел случай хоть раз говорить с ее высочеством, почему теперь все русские господа подымаются в Риме говеть и веселиться, а Неаполь вторично пустеет для нашего брата, ибо поневоле должно остаться".
В другом письме, Гальбергу, он опять жалуется (кажется, на своего давнего недоброжелателя Ф.П.Опочинина): "Признаюсь, в начале приезда вел. кн. я крайне был обескуражен холодностью некоторых особ, находящихся при ней, хотя и не имел нужды в работе, но прискорбно было остаться в небрежении без всякой причины. ...Я остался совершенно забытым после первого моего представления... Это было недовольно, и кому-то понадобилось сказать, что у меня нет никаких работ, чтобы показать вел. кн.".
Федор Петрович, видимо, решительно принял роль эксперта в меценатстве и выборе картин, но он и его жена, Дарья Михайловна урожденная Кутузова, много покупали и себе (судя по акварельным интерьерам их имения, были там виды Италии, был, похоже, и Щедрин).
И вот тогда...
Римские развалины Пиранези: по словам Павла Муратова, не сами "дела рук человеческих, но прикосновение к ним руки времени".
Две постройки I в. до н.э. на пьяцца Бокка делла Верита прямоугольный храмик Фортуны Вирилис, длиной, может, шагов двадцать, и в глубине круглый храм Весты, а перед ним нагромождение пустых и поломанных повозок с большими колесами.
Окруженные и стиснутые жилыми домами, увязшие в культурном слое, они смирились с XVIII веком. Кресты и звонницы на их античных кровлях будто знак покорности. Но как они владеют площадью!
Это дома рядом кажутся пустыми разве похоже, что их окна откроются? И площадь не продолжение их обжитого пространства. Вместо "среднестатистических" горожан торговцев или хозяев тех же повозок ее населяют явно пришлые люди.
Пять-шесть фигур в центре рассматривают что-то на земле перед собой. Тут сборище разбойников или нищих (судя по лохмотьям). Или это знатоки древностей заняты ученой беседой.
Эта сосредоточенная праздность захватывает зрителя, который вот уже и готов тоже взглянуть из-за спин на предмет разговора или отправится до угла там еще церковь...
Джованни Баттиста Пиранези. Вид храма Фортуны Вирилис. 1748.
Джованни Баттиста Пиранези. Вид храма Фортуны Вирилис. 1748.

Один из трех больших листов Пиранези в собрании музея. Может, было куплено больше осталось только это, два других еще ждут реставрации.
Пиранези на выставке как эпиграф, он настораживает глаз. И только здесь замысел и исполнение принадлежат одному автору, остальное как страницы из альбома: разные рисовальщики, разные граверы Парбони, Босси, Амичи, Лоттафави, Фонтана, Форнари. Все начала XIX века, тщательное и благородное, но как-то без внутреннего напряжения. Арки, портики и гроты запечатлены, как сказал бы Муратов, "ради знания прошлого, но не ради связи с прошлым".
Впрочем, у них другое назначение. "Потомками" их стали нынешние альбомы "по городам", многотиражные и серийные. Это развитие одного из элементов "путешествия" как феномена культуры (наряду с письмами, дорожными дневниками, почтовыми открытками). Им суждено быть увезенными, достигнуть неведомых Риму земель, таких, как Углич и Мышкин.
Но в Мышкине тема Рима возникает снова и снова.
Недалеко отсюда, в лесах за Волгой, стоит крест на месте Учемского монастыря, основанного монахом Кассианом в миру это князь Константин Мангупский из свиты Софьи Палеолог. Безвестный автор его жития когда-то со всем тщанием вывел: "Яко многосветлая звезда воссиял еси в российской земли, отче Кассиане, яко драгоценное богатство прииде к нам от ветхаго Рима и дошед богоспасаемого града Углича".
Монастырь был взорван в 1940-х годах, и прах князя-монаха затерян где-то в этих темных пространствах.
Мы, собирающиеся здесь раз в году, бывшие московские, питерские или ярославские студенты, а фольклор экспедиций и "колхозов" почти всюду един. И звучит у камина в библиотечном подвальчике "Орел шестого легиона": Сожжен в песках Ерусалима, В евфратских водах закален, В честь императора и Рима, В честь императора и Рима Шестой шагает легион!
Все это сливается в некое нет, не "чувство Рима", о котором писал Муратов, но в ощущение его бытия, в контур вдали.
Когда-то студенты-искусствоведы Репинского института над грудами фотографий шутили, что все эти великие города, архитектуру которых так пристрастно выспрашивает "Несси" Цецилия Генриховна Нессельштраус, существуют только в ее голове на предмет экзаменов их никто из нас не видел и вряд ли увидит.
Разными путями, но кто-то там все-таки побывал. Италия существует, ее воздух и образы проникли в состав души, даже если об этом не думаешь. И прав Гете: "Кто хорошо видел Италию и особенно Рим, тот никогда больше не будет совсем несчастным".
Гравюры, эти сувениры чужих путешествий, покупка царедворца и коллекционера, теперь остались с нами, что-то отозвалось на них.
Странно думать: ночью в маленьком угловом зале скрипят половицы, и свет редких машин обегает стекла, за которыми во все стороны простерт Вечный город. СВЕТЛАНА КИСТЕНЕВА Углич [an error occurred while processing this directive]

©   "Русская мысль", Париж,
N 4349, 18 января 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...