МИР ИСКУССТВА

 

АЛЛЕГОРИИ НЕ ГОРЯТ

«Щелкунчик» Михаила Шемякина в Мариинском театре


Михаил Шемякин. Фото Л.Волковой.
Первое, что я увидела, открыв дверь с надписью «Палата No.6», были зубы. Огромные, по полметра каждый, основательно проеденные кариесом, они аккуратно висели на веревке, каждый на специальном крюке. Под ними большая бочка, с которой, разбросав по воздуху когтистые лапы, свешивал голову ощипанный петух. Валялась груда гигантских колбас, топорщились пучки сосисок. Рядом с розовой заячьей тушкой желтело яйцо в человеческий рост. Из тележки торчали ноги в башмаках с пряжками и зеленых чулках, туловище отсутствовало. Сзади на меня надвигался цилиндр, скрывавший своего носителя чуть ли не наполовину. Короче говоря, я и забыла спросить, почему на бутафорском цехе Мариинского театра красуется надпись из чеховского рассказа.
Те, кто работает в бутафорской, называются скучным словом «бутафоры», но, думаю, их бы следовало числить по ведомству фей: их работа состоит в воплощении самой безумной фантазии в самую осязательную реальность. В данном случае плоть обретали фантазии Михаила Шемякина. Все эти устрашающие зубы, оказавшиеся мягкими на ощупь, пластиковые яйца, шелково-поролоновые колбасные изделия, величественные связки лука и чеснока, невероятные шапки реквизит к балету «Щелкунчик». В соседнем зале стоит многоголовый каркас к тому, что вскоре будет оболочкой Крысиного Короля, на столе лежат скипетр и держава из сыра. По первоначальному замыслу, актер, находящийся внутри, должен был сам держать символы власти, но потом было решено сделать руки из пенопласта. Такие изменения по ходу дела происходят на каждом шагу, но бутафоры в один голос заявляют, что Шемякин, в отличие от многих других режиссеров и художников, знает, чего он хочет. Его эскизы необыкновенно точны и понятны вот они, цветные листы, каждый из которых, вместе с деталями, данными для наглядности отдельно, и изысканными надписями настоящее произведение искусства.
Я знаю, что Шемякин бывает здесь чуть не каждый день, следя за работой, и спрашиваю бутафоров: а не замучил ли он их придирками и переделками, не выказывает ли он к ним такая звезда! пренебрежения, не боятся ли они его. Девочки смеются: что вы, да он предельно вежлив; а раз эскизы точные значит, переделок почти нет, вот разве что зайца перешили да петушиный хвост. Это, оказывается, предельно мало по сравнению с тем, что бывает обычно, если художник не выяснил сам для себя свой замысел.
Жаль только, что Шемякин думал над спектаклем два года, а нам приходится делать все за один месяц.
Потусторонний мир театра. Мир теней, нерожденных душ, клубящихся тут в ожидании сцены. На пятом этаже (круг первый), в огромном живописном зале, раскрашиваются маски, сделанные в Америке, отрезается все лишнее и приделывается недостающее: у Мариинского театра свои стандарты и габариты ширина дверей, например, или размер кулис. Спускаешься с этажа на этаж, с круга на круг: там, в столярной части, сооружаются стулья прихотливой формы и назначения для сиденья, стоянья и бросанья; тут решается вопрос, как лучше сделать кривые зеркала, чтобы отражения были смешнее; внизу же, в отдельном флигеле, идет сварка рабочие колдуют над каркасом почти пятиметровой куклы-аллегории матушки Жигонь. Всего аллегорий задумано пять, и все они, как и остальной реквизит, пропитаны специальным составом: не горят.
От всего, что было сделано до меня, а сделано было очень много, говорит Михаил Шемякин, этот «Щелкунчик» отличается тем, что он будет пропитан духом Гофмана: и по обновленному либретто, и по рисунку самой хореографии, по мизансценам, по костюмам, по декорациям. Что касается музыки, то интерпретация Гергиева открыла для меня новый пласт и драматический, и трагический в этом довольно замусоленном и растянутом балете. Гергиев возобновил подлинный темп, дал новую окраску, которая меня заинтриговала и покорила, почему я и согласился работать над новой концепцией балета. Самому мне в голову такая шальная мысль не приходила, тем более что я видел балет один раз и мне он очень не понравился, хотя это была блестящая хореография Баланчина. Мы пытаемся перевести этот спектакль из разряда детских утренников в разряд серьезных балетов.
Но одновременно он будет и детским я очень много думал о детях, когда над ним работал. Правда, психология детей изменилась, это не те дети, которые смотрели балет в позапрошлом уже столетии, это дети, которых не испугаешь, по-моему, ничем, тем более плюшевым крысенком, поэтому я пытался создать нечто способное заинтриговать сегодняшнего ребенка.
Есть моменты, которые не всегда правильно истолковывали музыковеды, писавшие, например, что танец снежинок это гимн молодости, весне, хотя в нем явственно слышится угроза и трагизм. По-моему, и у Чайковского, и у Петипа помечено, что это нападение снежной бури, попытка заморозить Машеньку, погрузить ее в царство сна.
Спектакль растет, как трудный ребенок. Постановка требует большой энергии: увеличено число картин, интермедий, очень много бутафории, сложные костюмы. Самая важная часть бутафории лепилась и отливалась мной в Америке, сюда пришло несколько контейнеров с готовыми работами, множество масок исполнил замечательный мастер Андрей Сивбо, над декорациями девять месяцев работал художник Андрей Войтенко, мой ассистент, он и сейчас работает со мной бок-о-бок. И само сценическое пространство «Мариинки» проблема: оно не рассчитано на такие сложные спектакли, там нет так называемых больших карманов, куда в перерывах должна уезжать бутафория, поэтому приходится постоянно вести беседы и дружественные баталии с технологами.
Хореограф Кирилл Симонов, молодой, талантливый, он три недели провел в Соединенных Штатах, работая со мной, и мне кажется, что он очень тонко чувствует именно дух Гофмана, необходимый для этого спектакля. У нас очень дружеские отношения и прекрасный творческий контакт.
Дух Гофмана и правда витает не только внутри спектакля, но и вокруг. После бутафорcкой мы с фотографом отправились в Новую Голландию искать ЦТД цех тяжелых декораций. День воскресный, мороз 22 градуса, в проходной никого, на воротах замок. Правда, незапертый. Человеческих следов нет только вороньи. Минут через 15 тщетных блужданий возникает тетка в платке и ватнике: покиньте территорию, здесь военный объект.
А что вон в том желтом здании?
Макаронная фабрика, пойдите проверьте.
В макаронной фабрике на огромном черном черепе сидит черный младенец-Геракл, удушающий змею. Сооружаются часы, на маятнике которых предстоит летать Дроссельмейеру-Адасинскому. Шевелятся корни огромного сиреневого пня, раскрашиваются бегающие чайники, отливается колоссальный торт, отовсюду лезут длинные крысиные хвосты. Мы поеживаемся не то от мороза, не то оттого, что излюбленная шемякинская эстетика смерти вдруг выскочила из недр детской сказки, как чертик из табакерки, слившись в экстазе с дьявольщиной Гофмана. Уж если младенец так непременно на черепе, если кухня так ряды освежеванных туш, с нежностью вылепленные сизые внутренности и кровавые ребра. И все это в макаронной фабрике...
И вот наконец театр, премьера. В тело спектакля, на наших глазах скрупулезно лепившееся из цветного праха, вдыхается живая душа: музыка. Хаос ярких, таинственных, смешных, страшных, отталкивающих, соблазнительных, но обязательно красивых предметов притягивается незримой силой к незримому центру, превращаясь в стройный космос, продуманный до мелочей. Каждая корка сыра и свиная туша занимает свое место. Дроссельмейер летает на маятнике, по воздуху плывет огромный башмак, танцуют мухи, змеи и петрушки, оловянные солдатики и крысы. Вереница гостей, уходящих с праздника и вдруг потерявших цвет, похожа на цепочку сгустившихся теней. Возникает то, присутствие чего каждый из нас хоть однажды чувствовал (холодком по позвоночнику), но никогда не видел, тончайшая пленка между ночным и дневным мирами: вот она светится, двоится, вот Маша оказывается за нею, в мире ином.
Ничего не знаю насчет хореографии балетные критики, вероятно, обругают ее, а я думаю, что она не провалилась. Потому что кто бы ни исполнял главные партии (в данном случае это были Наталия Сологуб Машенька и Андриан Фадеев Щелкунчик-принц) и какие бы улучшения и изменения ни происходили по части танца своими костюмами, декорациями, масками, кулисами, занавесами Михаил Шемякин создал такую фонтанирующую, бушующую, цветущую плоть спектакля, которая в данном случае и его кровь и, пожалуй, душа. Футляр балета оказался драгоценным, и нет никакого сомнения, что его будут хранить долго и бережно, подобно декорациям Головина.
Итак, в Петербурге родился шемякинский татр. Событие, я полагаю, большого масштаба. Математически точных доказательств этого у меня нет: вот разве что снежинки у Шемякина черные. Ну да, никаких бледных газовых медуз черные трико и бесчисленные белые «снежки» на черных пачках: только черное и белое, самая суть зимы. И так в каждом костюме, в каждом предмете, в каждом образе схвачена его суть, уловлено что-то вроде механизма творения. Это и есть искусство.

ТАТЬЯНА ВОЛЬТСКАЯ


Санкт-Петербург


©   "Русская мысль", Париж,
N 4354, 22 февраля 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...