КНИГИ И ЛЮДИ

 

«РОССИЯ НЕ АДСКАЯ ВОЛОСТЬ»

Беседа с Сергеем Стратановским, стипендиатом Фонда Бродского


В прошлом году одним из стипендиатов Фонда Бродского стал петербургский поэт Cергей Стратановский (до него, первым, был Тимур Кибиров, а после Владимир Строчков).
О самом Фонде Бродского «Русская мысль» неоднократно писала: нобелевский лауреат мечтал об учреждении негосударственной Русской академии в Риме, которая могла бы принимать литераторов, укрепляя тем самым русско-итальянские культурные связи. Поэты, приезжающие по приглашению фонда в Вечный Город на три месяца, предаются здесь творчеству, а перед отъездом знакомят публику со своей римской продукцией.
Стратановский, филолог-русист, ученик В.Я.Проппа и Д.Е.Максимова, пишет стихи давно, с 1968 года, и долгое время был одним из характерных представителей ленинградской «неофициальной» культуры. Вместе с другим видным деятелем самиздата, Кириллом Бутыриным, он несколько лет составлял и редактировал известный машинописный журнал «Обводный канал», широко циркулировавший в «узких кругах».
Его первая типографская публикация на родине появилась в 1985 г., в сборнике «Круг», выпущенном ассоциацией писателей-«неофициалов» под названием «Клуб-81», организованной в 1981 г. по почину КГБ и находившейся под его надзором.
В 1993 г. вышел первый сборник Стратановского, «Стихи», в 2000-м второй, «Тьма дневная». За границей первая публикация поэта появилась в шемякинском сборнике «Апполон-77».

Сергей Георгиевич, кто и как вас выдвинул на получение престижной стипендии?

Мне это совершенно неизвестно. Получение стипендии Фонда Бродского было для меня полной неожиданностью. В ноябре 1999 г. мне позвонила вдова поэта Мария Бродская и поздравила со стипендией.
Доводилось ли вам встречаться с Бродским?

Мне не пришлось быть знакомым с ним лично. Я видел его всего один раз на вечере в Ленинградском доме писателей, в конце 60-х. Это был один из устных альманахов переводов, которые устраивал ныне покойный Е.Г.Эткинд: они были заметными событиями тогдашней культуры. Бродский читал свой перевод из Джона Донна. Ничего подобного я в жизни своей не слышал ни до, ни после (в смысле манеры чтения). Это было похоже на шаманское камлание он буквально приводил себя в состояние экстаза. Стихи Бродского я знал со студенческих лет, они ходили тогда в самиздате и были известны всем любителям поэзии. Авторитет его в той среде, к которой я принадлежал, был очень высок, а процесс над ним и его ссылка этот авторитет еще более укрепили. Значение Бродского для нас было прежде всего в том, что он своим примером показал: можно быть свободным человеком и в несвободной стране.
Вы в первый раз побывали в Италии. Какой была эта встреча?

Об Италии думали и стремились в ней побывать многие русские поэты. Возможно, лучше других предвкушение встречи с ней выразил Баратынский в заключительных строках своего «Пироскафа»: «Завтра увижу я башни Ливурны, / Завтра увижу Элизий земной». Действительно Элизий земной! Но не только. Земля Италии заставляет размышлять о ходе истории, о смене культур. Италия наглядное опровержение шпенглеровской теории о непроницаемых культурных организмах.
В итальянских музеях воочию видишь, как из «сна магической души» (говоря языком Шпенглера) возникает фаустовское бодрствование. «Сон магической души» это итальянское средневековое искусство. В нем родство Италии и России, поскольку источник был общий Византия. Теоретически я об этом знал и раньше, но когда в соборе замечательного городка Сан-Джиминьяно увидел фрески, композиции которых в точности соответствуют композициям русских икон, то ощутил это родство конкретно. Конечно, у русского и итальянского искусства были различные векторы развития, тем не менее они принадлежат к единому «магическому» культурному кругу. Кстати, очень интересно во флорентийской Академии смотрится небольшой отдел русской иконописи: сразу видны все соответствия итальянской.
Если говорить о художественных впечатлениях, то самыми сильными были три: фрески Беато Анджелико во флорентийском монастыре Сан-Марко, Микеланджело (Сикстинская капелла и «рабы» во Флоренции) и особенно Тинторетто в венецианской Скуоле Сан-Рокко. Интересно сопоставить отношение каждого из них к Новому Завету и к Христу. У Фра Анджелико оно наивно благочестивое, а Микеланджело, на мой взгляд, понимая величие Ветхого Завета, абсолютно не чувствовал Нового. Его Христос в «Страшном Суде» то ли Аполлон, то ли сверхчеловек (думаю, Ницше представлял себе сверхчеловека именно так). А вот Тинторетто удивительно проник в Евангелие, ощутив как сказочные («Бегство в Египет»), так и экзистенциальные его аспекты. Его «Несение креста» это символическое выражение человеческого удела, судьбы. Для меня посещение Скуоле Сан-Рокко одно из замечательных событий моей жизни.
Где вы жили в Риме? Что писали?

В Риме я жил во Французской Академии на Вилле Медичи. Меня присоединили к французам, так как я говорю по-французски. Круг общения итальянские слависты и русские жители Рима. Всем им я очень благодарен за их внимание и заботу. Что касается поэтических импульсов, то могу предложить читателям «Русской мысли» следующее стихотворение, написанное мною в Риме.
Гоголь пишет второй том «Мертвых душ»

Да. Италия радость,
Но Россия не адская волость
И не скопище харь,
А вместилище душ грехопутных,
Но способных покаяться:
Чичиков вкрадчивый лис,
Собакевич топтыжистый,
Плюшка, Кубышка, Ноздря
Все готовы покаяться.
Да и дельных помещиков, кажется,
Стало больше, чем прежде.

Да, в Италии свет,
Но Россия не хлев без оконца.
Видишь: брызги от солнца.
Значит, близко и радость великая.

Беседовал МИХАИЛ ТАЛАЛАЙ


Рим Флоренция


©   "Русская мысль", Париж,
N 4356, 8 марта 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...