МИР ИСКУССТВА

 

ПОРТРЕТ ЧУДНОЙ ДАМЫ

Наталья Шмелькова на полотнах русских художников


Знатоки и любители искусства зовут ее Музой; художники верной подругой; литераторы, читавшие и печатавшие ее дневники, в которых описаны встречи с легендарными художниками и поэтами, восхищаются скромностью автора вернее, полным забвением своего «я» (см. рецензию на ее книгу в «РМ» *4350).
А ведь именно Наталья Шмелькова, встретив неприкаянного художника Анатолия Зверева, дала ему тепло; именно Наташа осветила три самых трудных года жизни смертельно больного писателя Венедикта Ерофеева; именно она по просьбе врачей пробыла целый месяц в больничной палате с почти ослепшим художником Владимиром Яковлевым.
Кто же она, эта женщина, более 50 портретов которой созданы прекрасными мастерами? Быть может, с этого удивительного собрания и началась когда-то ее другая жизнь?

Другая жизнь

Дочь известного ученого, да и сама талантливый геохимик, кандидат наук, Наталья Шмелькова исколесила с экспедициями всю страну от Камчатки до Хибин. Сочиняла стихи, не думая их публиковать, писала картины, не пытаясь выставляться. И вдруг... Ушла из прежней жизни в другую, полную странных обстоятельств и еще более «странных» людей.
Теперь я понимаю, что ничего внезапного не было. Наталья Шмелькова приняла то, что ей было уготовано, ибо не столько сама выбирала, сколько выбирали ее. Художник и поэт Евгений Кропивницкий, основатель знаменитой Лианозовской школы, стал ее крестным отцом. Автор знаменитого путешествия «Москва Петушки» Венедикт Ерофеев за три месяца до смерти писал ей: «Вчера привезли мне твой крест с распятием, я повесил его над головой вдруг да Господь освежит мою душу».
Они и подобные им определили стиль ее «другой» жизни. Наталья Шмелькова вот уже двадцать пять лет делит свою судьбу с судьбами людей, жизнь которых сложилась необычайно драматично. Она вошла в их жизнь не в поисках земной любви, не в надежде ощутить на себе отблеск их пусть скандальной славы, не из желания получить одобрение своим акварельным и поэтическим опытам. Этим людям, постоянно окруженным толпой любопытных, но по сути очень одиноким, нужен был кто-то, кто без всяких условий принял бы их такими, какие они есть. Результат этой удивительной дружбы поистине поразителен. Кто-то по этому поводу сказал: «Ее много рисовали. Но ведь и она "рисовала" их!» Все эти годы Шмелькова собирала и хранила личные архивы художников целые коллекции каталогов, буклетов, статей, фотографий, дневников. К ней в первую очередь обратились устроители самой крупной посмертной выставки Анатолия Зверева с просьбой собрать лучшие картины художника, разбросанные по десяткам московских квартир. Тогда-то Шмелькова и оставила свою геохимию, кафедру в МГУ. Она взялась за дело с системным мышлением ученого, с яростной энергией коллекционера, собрав для этой выставки 300 картин!
Недавно вышла книга воспоминаний об Анатолии Звереве, собранных Наташей у нескольких десятков людей художников, коллекционеров, писателей, музыкантов, живущих в России и за границей. Есть там и строчки самой Шмельковой: «Помню, как Зверева привели ко мне в гости. Сели обедать. Толя смотрит подозрительно в свою тарелку, потом вдруг встает и выплескивает суп в раковину. Я, еще не имевшая понятия о его фантастической брезгливости, наливаю ему вторую участь ее та же. Упрямо наливаю третью... Тут он уступил. Потом взял бумагу, кисти, краски и за несколько минут написал мой портрет».

Уходящая натура

А спустя десять лет я увидел, пожалуй, самую необычную в Москве выставку. Собрание портретов самой Наташи.
Я вошел в зал и замер: на стенах таилась целая жизнь. Наталью Шмелькову писали в течение тридцати лет, со студенческой юности до нынешних дней, самые неожиданные художники самых разных стилей в мастерских, студиях, гостиных, на пикниках, наряжали цыганкой и весталкой, представляли смеющейся и горько плачущей.

Наталья Шмелькова и Анатолий Зверев.
Я вспомнил Сюзанну Валладон, любимую натурщицу Монмартра, позже художницу, подругу гениев, сжигавших свою жизнь за мольбертом и в парижских кафе. Каждому из них она отдавала последнее су каждый из них считал за счастье написать портрет Сюзанны.
В галерее «Русская коллекция» на выставке образов «чудной Дамы», «уходящей натуры», русской женщины конца ХХ века царствовал Анатолий Зверев со стен смотрели семь его «Наташ»! На втором и третьих местах столь же богемные художники Ната Конышева и Виктор Казарин. Сама Ната Конышева была в эти дни с выставкой в Ницце. Но российский «неоэкспрессионист» Виктор Казарин был тут. Пользуясь случаем, я спросил:
Объясните неграмотному что такое «неоэкспрессионизм»?
Ну, это очень просто, засмеялся Казарин. Это когда художник, пройдя школу Малевича, Кандинского, Мондриана, снова выходит на путь реализма. Абстракционизм оставляет художнику полную свободу письма, реализм возвращает психологию человека. Ведь вокруг столько интересных людей! Скажем, Наташа. Она принимает художника со всеми его потрохами, прощает ему все его грехи. Так она приняла и меня.
А все-таки... Откуда у всех такое страстное желание писать Наташу?
Во-первых, она хороша собой. Во-вторых, совершенно загадочная натура. В-третьих, жену Саввы Мамонтова тоже писали все и Репин, и Серов, и Врубель. И у всех она получалась. Вот и про Наташу так можно сказать: она у всех выходит. Пять «Наташ», пять гуашей я написал в Ферапонтове, под Вологдой, где у меня дом рядом с монастырем и фресками Дионисия. Наташа приезжала туда в гости к нам с женой. Самый удачный из всех портретов я напечатал в своем каталоге. А купил его один богатый немец: перерыл у меня сотню гуашей и взял именно «Наташу». Она приносит удачу. После ее приезда в Ферапонтово у меня сразу 20 картин купили, и на эти деньги я построил сельчанам мост к монастырю через речку Паску так сказать, дорогу к храму.
Ее «загадочная натура» привлекала отнюдь не только богему. В начале 80-х вернулся из Америки известный русский иконописец Александр Чашкин. Встретив Шмелькову, решил испытать себя в светском искусстве. Однако дальше ХVIII века так и не ушел: изобразил Наташу русской дворянкой екатерининских времен. Столь же неожиданна «Наташа» Владимира Яковлева уголь на картоне. Художник почувствовал в ней такое юное, такое свежее ощущение мира, что написал нечто хрупкое, с детскими глазами, небесной чистоты и нежности.
Потом я долго стоял у «Зеленого портрета» Эдуарда Зюзина, художника, который вводил Наташу в мир искусства, давал ей уроки живописи. Их знакомство началось с того, что она купила у него картину. Правда, в рассрочку. Ибо тогда еще училась в МГУ, без стипендии как обеспеченное дитя академика. Мать ежедневно выдавала дочери 1 рубль на автобус, пирожок и сок. Наташа стала собирать эти рубли: на автобусе ездила «зайцем», пирожок не ела, сок не пила так постепенно и рассчиталась за картину. Но спустя время мама, семейный Шерлок Холмс, нашла записи этих Наташиных «сбережений» и как-то шутя показала Зюзину. Художник был потрясен. Пытался вернуть деньги. Наташа не взяла... А затем появился «Зеленый портрет» в ночи. Волшебно-мистический образ. Лик, несущий таинственный свет из глубины веков.
Был уже поздний вечер. А на выставке вокруг Наташи все еще толпился знакомый и незнакомый народ. И тут в зал ворвался художник Владимир Кордюков, победно держа над головой свежую картину.
Наташечка! крикнул он. Вот твой еще мокрый портрет. Я написал его сегодня. А чтобы тебя не мучить, использовал фотографию, на которой ты со Зверевым. Теперь вы и на портрете вдвоем.
Кордюков встретил Наташу в «Михайловском». Так прозвали квартиру на улице Рылеева, где еще в начале 90-х жил совершенно замечательный человек, художник и певец Виктор Сергеевич Михайлов. Он пел в церковном хоре и был близким другом Ирины Шаляпиной, которая обожала его прекрасный бас. У Михайлова собиралась вся художественная Москва. Бывала здесь и Шмелькова, которая всех опекала. «У Наташи, рассказывал мне Кордюков, потрясающая интуиция. Она всегда знает, кто в чем нуждается, как помочь человеку».

Эпилог

Самый первый портрет Натальи Шмельковой датирован 1967 годом. Ровесник века, Александр Илларионович Рождественский изобразил Наташу гимназисткой своей юности. Ее привел к нему на минуту Эдуард Зюзин. Рождественский взял бумагу и уголь. Писал недолго, что было удивительно для реалиста академической школы. Кончив, подарил ей портрет на память, заметив: «У вас взрослые глаза и детский рот».
Спустя тридцать лет Наталья Шмелькова, собирая для выставки сведения о писавших ее художниках, наткнулась в справочнике на фамилию Рождественского. Ему было уже 96 лет но он был еще жив! Волнуясь, она позвонила ему. Александр Илларионович сказал, что не помнит ее. Помолчав, вдруг, тоже волнуясь, произнес: «Простите. Кажется, вспомнил. Вы были тогда в черном платье...»

ЛЕОНИД ЛЕРНЕР


Москва


©   "Русская мысль", Париж,
N 4357, 15 марта 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...