ДУХОВНЫЕ ПУТИ

 

«НЕТ, ВЕСЬ Я НЕ УМРУ»

Выставка посмертных масок русских писателей в Пушкинском Доме


Литературный музей Института русской литературы РАН и петербургский художник Юрий Александров организовали необыкновенную выставку посмертных масок русских писателей под названием «Пантеон».
Некоторые изображения широко известны. По всей России разошлось множество гипсовых и бронзовых пушкинских масок, отлитых со слепка, сделанного скульптором С.Гальбергом. Многое же из большой коллекции Пушкинского Дома выставлено впервые. Гоголь, Белинский, Достоевский, Тургенев, Толстой, Лесков, Гаршин, Блок, Горький, Есенин, Маяковский, Булгаков, Ахматова...
Каждый из них мог бы сказать:
Нет, весь я не умру душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит...
Конечно, великие творения остаются. Однако нам дорого не только творчество писатедя, но и он сам, его личность, облик, голос, его личные вещи, наконец. Вспоминается погребальное песнопение: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, безславну, не имущую вида».
Что же мы видим запечатленным в этих масках? Покинутую духом материальную оболочку? Выражают ли эти лица последнюю мысль умершего или мы это лишь воображаем себе?

Пушкин: «Что выражалось на его лице, я сказать словами не умею»

Описание смерти Пушкина оставил Жуковский в письме к отцу поэта: «Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это было не сон и не покой! Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое! нет! какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание. Всматриваясь в него, мне все хотелось у него спросить: «что видишь, друг?» И что бы он отвечал мне, если бы мог на минуту воскреснуть? Вот минуты в жизни нашей, которые вполне достойны названия великих. В эту минуту, можно сказать, я видел самое смерть, божественно тайную, смерть без покрывала. Какую печать наложила она на лицо его и как удивительно высказала на нем и свою и его тайну. Я уверяю тебя, что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от него с прикосновением смерти».
Вряд ли маска может передать нам эту мысль. Как свидетельствовал Жуковский: «К счастию, я вспомнил вовремя, что надобно с него снять маску. Это было исполнено немедленно; черты его еще не успели измениться. Конечно, того первого выражения, которое дала им смерть, в них не сохранилось; но все мы имеем отпечаток привлекательный; это не смерть, а сон».

Достоевский: «Лицо усопшего было спокойно»

Достоевский тоже казался еще не умершим, не окончательно покинувшим наш мир: «Лицо усопшего было спокойно, и казалось, что он не умер, а спит и улыбается во сне какой-то узнанной им теперь ''великой правде''», писала вдова писателя. «Посетил нас, вспоминала А.Г.Достоевская, знаменитый ныне скульптор Леопольд Бернштам, тогда еще никому не известный, и снял с лица моего мужа маску, благодаря которой имел потом возможность сделать поразительно похожий его бюст». Портрет работы Крамского и маска, снятая Бернштамом, находятся ныне в Пушкинском Доме.

Ахматова: «Полное тихого ликования лицо»

Иногда лишь смерть выявляет внутреннюю суть человека, обычно скрытую от нас за повседневной суетой. Как вспоминала Зоя Масленикова, так и не сделавшая прижизненный скульптурный портрет Анны Ахматовой: «Я стояла над мертвой Ахматовой, всматривалась в ее величавое, полное тихого ликования лицо и думала: нет, в смерти не лгут. Так она побеждала эпоху, унижения, страдания, одиночество: силой духа. В этом-то ее ядро, которое я искала и оказалась неспособной увидеть при жизни. Противостояние, верность небу, любви, призванию, верность себе до конца. Передо мной была Нике богиня победы».
В Литературном музее хранится и снятая И.Золотаревским посмертная маска Есенина. На ней ясно виден проломленный правый висок и вытекший глаз. Возможно, эта маска свидетельство насильственной смерти поэта, о чем до сих пор не прекращаются споры.

Гоголь: «*он не казался мне мертвым»

А Гоголь запечатлен улыбающимся! Это поразило и скульптора Н.Рамазанова, который рассказывал о памятном дне 21 февраля 1852 года: «Когда я подошел к телу Гоголя, он не казался мне мертвым. Улыбка рта и не совсем закрытый правый глаз его породили во мне мысль о летаргическом сне, так что я не вдруг решился снять маску; но приготовленный гроб, в который должны были положить, в тот же вечер, его тело; наконец беспрестанно прибывавшая толпа желавших проститься с дорогим покойником заставили меня и моего старика, указывавшего на следы разрушения, поспешить снятием маски, после чего вместе с слугою мальчиком Гоголя, мы очистили лицо и волосы от алебастра и закрыли правый глаз, который, при всех наших усилиях, казалось, хотел еще глядеть на здешний мир, тогда как душа умершего была далеко от земли». При взгляде на эту маску вспоминается, что Гоголь очень боялся заснуть летаргическим сном и быть похороненным заживо, а также рассказы о том, что покойный был обнаружен в гробу в скрюченном положении при вскрытии его могилы во время перенесения его праха на Новодевичье кладбище.
Создавая через два года известный мраморный бюст писателя, Рамазанов передал в нем характерную гоголевскую печальную улыбку и то «нравственное утомление», которое в последние годы жизни отмечали все знавшие писателя. При этом скульптору помогли и личные впечатления, так как Рамазанов часто встречался с Гоголем в Италии в 40-х годах.

Две маски Толстого работы Меркурова

В музее Пушкинского Дома хранятся гипсовый и бронзовый портреты Толстого на смертном одре. Секретарь Толстого В.Булгаков сообщает, что «масок Толстого изготовлено было Меркуровым и выставлено, собственно, две: одна подлинная, гипсовая, с несколько неприятной, страдальчески искривленной линией рта и с застрявшими в гипсе короткими обрывками седых волос из бороды и усов Толстого; другая бронзовая, корригированная художником, в ней выражению страдания придан благородный, духовный оттенок».
С.Меркуров вспоминал о своем приезде в Астапово после смерти Толстого: «Мы вошли в комнату. На небольшой железной кровати полуприкрытый серым одеялом лежал Лев Толстой. Первое, что привлекло мое внимание: его правый глаз и густая сердито приподнятая бровь. Суровое нахмуренное лицо. [...] Хотелось передать в гипсе каждую впадину, каждую морщину, каждую линию такой, какой она застыла на умершем лице. Пока я разводил гипс, мне пришла мысль снять маску не так, как снимали до сих пор, т.е. только с лица, но сделать слепок и черепа насколько позволит подушка. Таким образом я залил почти весь череп. Хотелось оставить истории слепок со всей головы Л.Н. Толстого, великого писателя земли русской. Я чувствовал эту ответственность. Я сделал также слепок и рук». Слепки рук Толстого, Тургенева, Есенина, А.Майкова, Полонского, Блока, Ольги Форш, представленные на выставке, также очень выразительны.
Меркуровская маска Маяковского висит на стене музейного зала. Она выполнена не анфас, как все остальные, а в три четверти поэт лежит на простреленном виске.
Знаменитый скульптор снял очень много посмертных масок. В.Булгаков, посетивший его летом 1951 г. и осмотревший это огромное собрание, был потрясен: «Человек даже и в смерти силен и по-своему прекрасен. Но следы последней борьбы, однако, слишком явственны на лицах... Рассматривать и изучать это собрание могут, конечно, только люди с крепкими нервами или с верой в неуничтожимую смертью духовную сущность».

Как следует понимать распад телесной жизни

Но что такое эта «неуничтожимая духовная сущность»? Это и есть бесплотная и бессмертная душа? Но как же она отделяется от человека, который целостен, пронизан духовным началом? Человек есть духовная телесность эта христианская идея стала главной в русской религиозной философии. Причем, как пишет о. В.Зеньковский, духовное личностное начало пронизывает собой все в человеке: «Походка и тип движений, голос и интонации, почерк и стиль, социальное поведение и социальные чувства, тип реакции, настроений, все, решительно все становится интимно связанным с началом личности». И «часто в мелочах и пустяках, в тембре голоса или манере разговаривать и т.п. нам открывается глубже и яснее все своеобразие личности, ее особенности, ее истинная глубина».
Конечно, «тело является загадкой для анализа «тайны» человека, и простейшим ответом на эту загадку было бы учение о том, что при смерти исчезает совсем не только тело, но и душа. Те же, кто признает нечто неразрушимое в человеке, очевидно, должны дать такое истолкование функции тела, чтобы при этом смерть не разрушала живой целостности в человеке» (курсив Зеньковского).
Здесь можно допустить только два решения: либо воскресение человека в теле, либо переселение душ. «Смерть либо есть всецелое исчезновение личности, либо вовсе не есть развоплощение: tertium non datur. После смерти возможно поэтому либо воскресение тела, либо угасание и исчезновение индивидуальности во всем целом. Но если невозможно перевоплощение, то как же следует понимать все же распад телесной жизни при смерти с христианской точки зрения? Заметим, что эта проблема существует только для христианства, так как для натурализма смерть есть исчезновение всей жизни, бывшей в личности...» (курсив Зеньковского).
Но ведь бессмертная душа со смертью тела все-таки «развоплощается», освобождается от него? Это, безусловно, противоречит идее целостности человеческой личности. О. Георгий Флоровский, отмечая это противоречие, писал: «Истина о человеке словно двоится. И некая антиномия таинственно вписана в самое его эмпирическое существование... О человеке сразу приходится свидетельствовать двоякое... Изображать единство человека в самой эмпирической сложности и двойстве (и не только «из души и тела», но еще и «в душе и теле»), во-первых. И показывать самобытность души как начала творческого и разумного, самодеятельного и самосознательного, во-вторых. И обе эти истины не так легко смыкаются или совмещаются в едином органическом синтезе...» (курсив Флоровского).

«Не оживет, если не умрет»

Апостол Павел в ответ на вопросы: «как воскреснут мертвые? и в каком теле придут?» (1 Кор 15,35) говорит и очень важные слова: «не оживет, если не умрет» (1 Кор 15,36). То есть смерть необходима для грядущего воскресения, и в этом ее смысл. Поэтому Бердяев утверждал, что воскресение «это не освобождение в человеке Бога, божественного элемента, а обожение целостного человеческого существа».
Человек как духовная телесность не может обрести бессмертия иначе, как воскреснув после смерти именно в своей неделимой целостности. Разумеется, не в земном теле, а в новом совершенном, преображенном. Недаром святые отцы называли смерть благодетельной: она одновременно и следствие греха, и его врачевание.
Поэтому совершенно оправданны знаменитые предсмертные слова Франциска Ассизского: «Добро пожаловать, сестра моя, Смерть».
В заключение хочется отметить, что, если бы показать рядом с посмертными масками живописные и скульптурные портреты писателей, их фотографии, имеющиеся в богатейших фондах музея Пушкинского Дома, выставка была бы богаче и интереснее. Но и одни маски производят сильнейшее впечатление.

АННА МИХАЙЛОВА


Санкт-Петербург



©   "Русская мысль", Париж,
N 4360, 5 апреля 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...