ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Александр Сергеев

РОНЯ ИЗ ПРИЮТА

Отроку Григорию

И рече Бог: да изведет земля душу живу по роду, четвероногая и гады, и звери земли по роду. И бысть тако.
И сотвори Бог звери земли по роду, и скоты по роду их, и вся гады земли по роду их. И виде Бог, яко добра.
Быт. I, 24,25


Как и всякий ребенок, в детстве я мечтал о собаке. Коммуналка, вместившая, кроме нас, 30 человек, обслуживавшихся в десятиметровой кухне с тремя плитами, не позволяла родителям сделать сына счастливым хозяином щенка. Ностальгические чувства по меньшому другу никогда не оставляли меня, хотя я мало смыслил в собаках и побаивался даже самых безобидных из них, полагая, что всякого пса лучше обойти во избежание неприятностей.
Летом 95-го года ко мне приехал друг, которого я не видал довольно давно. Тогда газеты пестрели объявлениями о щенках, их продаже, передаче «в хорошие руки» и т.п. В одной из них мы прочли о приюте для бездомных животных. На Лиговку мы пошли просто так посмотреть мир, скоротать время.
Приют расположился в фабричном районе, за высокой стеной светлого кирпича одного из предприятий. Калитка. Нажимаем кнопку. Звонок. Кто-то подошел с той стороны. Женский голос за металлическими воротами попросил, чтобы мы подождали. Нас выдержали минут пять. Некоторые серьезные и несдержанные постояльцы были отправлены в клетки. Тут у входа появились и две дамы, весьма солидные (по одежке и манерам). Из разговоров стало ясно: мать с дочерью. Они хотят взять собаку. Наконец появилась хозяйка бабуля в старой мальчиковой школьной куртке поверх темно-синего сатинового халата. Сухонькая, маленькая, в очках. Отворила калитку и завела за ворота.
Оказалось, у нее здесь около 150 собак и сотни кошек. Дамы не выдержали и, когда хозяйка вышла со щенками в коробке, воротя нос, сообщили:
Мы забыли кое-что в машине.
Попросили открыть калитку и не воротились.
В двух картонных коробках бабуля вынесла по четыре щенка. Они были братья и сестры. Все одинаковой масти какого-то бледно-желтого песка. Немного заторможенные. Малыши и не спали, а глядели грустными, тусклыми и, как мне показалось, не слишком умными глазами. Вдруг в одной коробке, откуда-то снизу, вынырнула еще головка. Этот был поярче, скорее рыжей окраски, и уши длиннее. Верно, он спал. И мгновенно по-собачьи уже глядел на меня живыми глазками.
Он облизал мне пальцы и тотчас заснул, исчезнув под тянущимися вверх малышами.
Он был совсем маленький, я тогда решил: ему месяца два. Хозяйка сказала, что его принесла какая-то сердобольная старушка, а «братцы» родились тут, в приюте:
Семейка появилась на свет около полутора месяцев тому похоже, и этому столько же.
В моей голове проносилось примерно следующее: не взять ли всю коробку, ну хотя бы пару-другую щенков, которые не могут противостоять толкающим их братьям... Как-нибудь прокормимся... Эти намерения тут же охлаждались воспоминанием о привязанности и прочих заботах. Впрочем, мне никто никого не навязывал. Я сказал, что дома у меня кошка и можно ли вернуть щенка, если что. Хозяйка успокоила:
Они уживутся, вы себя не настраивайте на это.
Чисто символически мы дали ей денег. Оказывается, так принято чтобы стать настоящим хозяином. Конечно, можно было дать немного больше. Начальница приюта, оценив состояние нашего бюджета, сама взяла именно смешную плату. Она дала еды на первое время. Довольно много. Дома я и сам попробовал. Это были просроченные продукты в красивых упаковках. Точно такие, как продают на Сенной с пустых ящиков вместо прилавка. Для этого предприимчивые азербайджанцы нанимают русских алкоголиков. Сами стоят в стороне и контролируют. Потешно и страшно наблюдать прогуливающихся мимо раскормленных правоохранителей, подходящих только к случайным продавцам, за которых не плачено.
Домой мы шли пешком. Около часа. Почти всю дорогу он проспал. Только раз высунул голову из расстегнутой на две пуговицы рубашки, облизал руку и снова заснул. По пути мы и имя придумали. Трудно объяснить теперь, отчего мне пришло на ум Роня. Может быть, его мне навеяло местечковое сокращение имени президента Рейгана.
Придя домой, я пришел в ужас: щенок был покрыт целым слоем блох! Они удобно устроились под шерстью и так искусали его, что кожа стала розовой. Пришлось первый час пребывания дома нового жильца использовать на избавление от них. В ванной, где мы боролись с блохами, Роня сидел на ладони. А стоило открыть кран и зажурчать воде, как он начинал «плыть» в воздухе по-собачьи: работал врожденный рефлекс.
Я мечтал о небольшой собаке. Мне хотелось чтобы она была немного смешной. Бабуля уверила: крупной собакой щенок не станет. Я тоже поверил в это, так как он был тогда в полтора раза короче моей небольшой кошки. В возрасте 3-4 месяцев Роня стал диспропорционален, а я все продолжал завышать его возраст и уже полагал: таким он и останется длинным, но на коротких ножках. А после еды брюхо у него всегда будет как у беременной ослицы. Но в течение года, будто гадкий утенок, он превратился в длинноногого охотничьего пса, немного замешанного дворовыми кровями.
Имея до сих пор дело только с кошками, я распространял их магическую загадочность и на собак. Но скоро понял, что собака во многом ближе человеку, а в щенячьем возрасте к детям, разумеется. Сперва Роня всякие полчаса, в перерывах между сном, оставлял за собой лужицы. Колыбелью он облюбовал себе таз с бельем под ванной и с грохотом и скрежетом металла о бетонный пол выползал оттуда по мере надобности. Чтобы облегчить себе бытовые правила, я привязал Роню на поводке в одном месте, постелил ему тряпок и ушел на кухню пить чай. Каково же было мое удивление, когда через десять минут он приполз (его задние ноги заносило, такой он был маленький) и тут же рухнул, уснул, уткнувшись носом мне в ноги: он перегрыз поводок. Я связал обрывки и снова посадил его на место. Через 20 минут история повторилась... Теперь я услышал скрежет таза. А уже в возрасте трех-четырех месяцев он стал вполне воспитанным в этих делах.
Я немного опасался за кошку, но, оказалось, зря. Она умела сделаться хозяйкой положения и сразу поставила Роню на место. Ей тогда было уже десять лет. Роня усвоил преподанные уроки.
Говорят, кошки это осторожность, что-то и в Роне есть кошачье. Хотя в щенячестве он не думал о страхе. Совсем маленьким прыгнул с детской горки, когда я усадил его туда и зачем-то отошел. После этого случая стал осторожным.
Его детство мы с ним провели в Комарове. Я снимал там комнату «пополам» с ветераншей (она умудрилась родиться в день снятия блокады и могла получать место в казенных дачах за половину стоимости), и каждый из нас в результате платил лишь четверть (в первый год около 5 долларов). Впрочем, следующей весной власти опомнились, резко подняв цены. А еще потеснили ветеранов, сделав большую часть дач «коммерческими», т.е. значительно дороже. Компаньонка жила летом (соседи тоже бывали только в теплый сезон), и я с Роней безраздельно хозяйничал зимой, осенью и весной.
Наша жизнь в Комарове, а еще более моя неопытность в собачьих делах несколько разболтали Роню. Я отпускал щенка, и он бегал вокруг дома. Выйдешь, а его не дозваться. Оказывалось, он совсем рядом, на пригорочке. Нашел где-то косточку. Он знает: я могу отнять, потому и не отзывается, а обглодав, подбежит как ни в чем не бывало.
Постарше он начал совершать походы к Торговому дому. Это за целый километр от дачи. Теперь мне становится жутко от такой собственной безответственности. Там была целая семейка собак. Той осенью у них были щенки, примерно ровесники Роне. Они часто сидели на пригорке. Он бегал туда всю зиму и весну. Ему уже было к году. А там среди вчерашних щенков были девицы, весьма разболтанные постоянным пребыванием на улице. А потом всех их отстреляли... Много лаяли...
Как и все псы, к году Роня начал задирать ногу.
Моя бабушка была «потомственной» украинской кулачкой. Под ее руководством я жил до тринадцати лет и воспринял крестьянское (указанной национальной окраски) отношение к животным. Это значит, что никто и никогда их не обидит, а напротив будет любить и заботиться. Но упаси Боже, к примеру, пустить собаку в дом. Уж не говоря о разрешении ночевать в постели. С другой стороны, в корм скотине используются все пищевые отходы, грех кидать продукты-то...
Не пускать в дом я не мог. А вот то, что собака не скотина, осознал не сразу. И суп Роне поначалу варил на очистках от овощей, и не только это было от бедности, а логичным мне представлялось. Не на шутку я разгневался, когда в щенячестве Роня съел масло, которое по плану было куплено на неделю! Другой раз я заметил, что в миске уменьшается печенье. Как раз я испек целый противень. Апогеем безобразий стало, что он в Комарове сожрал тесто для блинов (я каждый день вместо хлеба делал там блины на воде и подсолнечном масле). Роня тогда был еще внешне неуклюжим, коротконогим и длиннотуловищным существом. Я и не заметил ничего. По приезде сразу приготовил тесто в кастрюльке, пошел растапливать плиту на кухню, а его выпустил. Роня что-то гулял недолго, вернулся с круглым брюхом и заснул. «Надо же, какой-то гадости верно на помойке наелся», подумал я. Чего он наелся, я понял, когда поставил сковородки на плиту и набрал ложечку соды, собравшись погасить ее уксусом, и взялся за кастрюльку.
Словом, попадало ему в его детстве каждый раз.
А когда Роня вырос, то перестал брать без спросу даже предназначенное ему. Ждет, пока скажешь: «Возьми!» В отличие от кошки, которая, как я ее ни учил, только и глядит, где и что плохо лежит.
Впервые я узнал, что он охотник, когда мы в мае поехали из Комарова на реку Сестру (ему было около года). Там, возле быстрой речки, под высоким обрывом, красивый луг. Сначала он лежал, высунув язык, и отдыхал после семикилометрового бега за велосипедом. Вдруг насторожился, обошел куст и прыгнул в воду, переплыл реку и то замирал, то бегал «галсами». Я уж переживал: зовешь никакого внимания. Скоро выяснилось: он выследил и изловил зайца. Жалко того было немного, все же пришлось Роню поощрить. Потом не раз мне случалось наблюдать, как он вдруг замирает, вытягивается и, будто стрелка указывает направление, слегка поднимает переднюю лапку и ждет команды. Не дождавшись, крадется, чтобы не спугнуть противника. Не закрепляя этот инстинкт, который сам собой вышел наружу, потом он начал принимать стойку, завидев собаку. Вообще некоторые вещи мне трудно объяснимы. Например, он едва ли не бросается на некоторых людей, иногда незнакомых ему, на больших собак.
В городе у нас не двор, а псарня. Почти в каждой третьей квартире собака. Утром и вечером хозяева устраивают прогулки вокруг флигеля. У них (собак) свои авторитеты. Моня один из них. Это спаниель, никогда не бывавший за пределами каменного мешка. Стоит ему увидеть Роню, крайне редко приезжающего в городскую квартиру, он начинает лаять, наступать, едва не кусает. Они примерно одного размера. А Роня ноль внимания на него. Однажды Моня совсем набросился. Лает на весь двор. Роня прижал его, будто зайца, к асфальту и даже собирался немного придушить сверху...
Пару недель жил у нас английский аспирант, Ричард. Он полюбил Роню. Называл его Рона (разумеется, с немного раскатистым английским «р»). И тот все садился рядом, давал лапу, просил гладить нос. Мама Ричарда ветеринар, держала шесть собак и, кажется, столько же котов. Это ли послужило мне поводом к размышлению: не завести ли еще собаку? Но случай вразумил меня.
В Комарове я подружился с людьми, у которых был дог Франт, немного младше Рони. И собаки тоже подружились. Однажды хозяйке надо было уехать на две недели. К тому времени Франт стал огромным взрослым догом. И о том, что на самом деле он хороший и добрый, знал ограниченный круг лиц, включая меня. Эти две недели Франт жил с нами. Сперва приятели носились, сметая все на своем пути в коридоре и комнатах. Но через пару дней Роня понял, что Франт не спешит уезжать и пользуется моей любовью. Роня начал так агрессивно скалиться на друга, что мне пришлось их развести (Франт-то может и ответить), и выводить гулять по очереди. Мысли об охране для Рони больше не появлялись.
В год он где-то подхватил очень опасную для собак чумку. Тогда я узнал: кое в чем собаки продвинуты дальше людей. Чувствуют они что-то, не данное нам. Все животные, болея, уходят с глаз долой. Но он прятался как бы извиняясь. Это было написано в глазах, когда я вытаскивал его для укола.
Так сложилось, что моим духовником стал священник Православной Церкви в Америке. Его отношение к собакам как к братьям меньшим окончательно успокоило мои крестьянские комплексы. Теперь я считаю Роню настоящим другом, младшим братом. Я испытываю радость, когда он со знанием дела грызет кость, распластавшись лягушкой. А после укладывается отдохнуть. Слегка изогнувшись и напоминая вопросительный знак, положив голову на скрещенные передние лапы.
Наверное, одна из составляющих моей любви ответ на подкупающую покорность, послушание: я, мол, не понимаю зачем ты сам лежишь в кровати, а меня не пускаешь, или зачем ты идешь туда-то, или зачем выпил, но, верно, так надо, хозяин-то знает как надо. Не мое это дело рассуждать о твоих поступках.
Не любит он, когда я выпью. Идет на полусогнутых и даже на поводке прижимается к ноге, а не рвется обследовать столбы. А когда возвращаюсь (оставляя его на день), первым делом нюхает, не пахнет ли алкоголем, не был ли я в гостях у Франта, и, смекнув как себя следует вести после знакомства с запахами, обнимает, а потом уже бежит к двери.
После первых полутора лет в Комарове, несколько последних зим, осеней и весен мы живем в доме товарища на Карельском перешейке. Польза для всех: и дача под присмотром, и мы в тиши и покое свои дела делаем, никуда не отвлекаясь.
Первый раз мы попали сюда на хозяйском джипе. Чудную поездку немного омрачило состояние моего верного Рони. Он никогда не ездил в хорошей машине. Плавная и мягкая, без всякой тряски езда, приятная для человека, укачала собаку. Но сразу по приезде настроение поднялось: после грязного города, в котором стоит неопределенное время года, очутиться посреди настоящей зимы с белым снегом, пожить в приличном доме. Роня, ошалев от счастья, носился по участку и купался в снегу. (В Комарове я перестал его отпускать). Оказывается, совсем одним остаться нам с Роней было не суждено. В отапливаемом доме проснулась жизнь: отогрелись и ожили три мухи и два паучка, которых в другое время мы бы попросили освободить помещение, но зимой на рука не поднималась.
Кроме печи, в доме есть камин. Поначалу я ленился лишний раз возиться с протопкой. Первым живо оценил преимущества камина Роня: стоит его растопить, как он усаживается, минут двадцать глядит своими честными собачьими глазами на пылающие дрова, а затем, верно, обдумавши и убедившись в суетности и бренности всего земного, укладывается рядом и дремлет.
Богаче воспринимается и музыка, когда греешься у открытого огня. Почему-то именно здесь, в суровой тиши карельской зимы, особенно звучит гениальная гитара Андреса Сеговии, легко проникая и оживляя те глубины души, которым она предназначена и выстраивая незримый мост между жгучим солнцем Пиренеев и северным снегом, соснами и березами. И уже через две недели я и не мыслил себя без того, чтобы вечером часок-другой не посидеть с собакой у огня.
Непостижимо чудо жизни... Семечко появилось на свет примерно в одно время со мной, а потом из него выросла береза, ставшая взрослым деревом, превратилась в дрова. Сейчас их лижут языки пламени. Затем это уголья, которые так таинственно-зовуще мерцают, а скоро и от них ничего не останется, зола уйдет в землю, растворится в ней...
«Человек яко трава дние его. Яко цвет сельный, тако оцветет; яко дух пройде в нем, и не будет, и не познает ктому места своего»...
Отсутствие дорогого имущества и недвижимости никогда меня не огорчало. Но только с Роней у огня ты не механически, не вульгарно-дословно, а всякой своей клеточкой в ее внутренностях, органично, но внезапно осознал: птицы не сеют и не жнут... и имеют заботу о себе... Это ощущение вечности, которая всегда должна присутствовать, осознаваться нами в них, сидит органично и всегда держится «в уме»; спасибо тебе, друг, за этот урок...
Здесь уже Роне была выделена кровать. Рядом с моей. Это разумно и из соображений безопасности: он лает на дым, если что... Когда жарко, он ложится на спину и поднимает лапки вверх. А когда было холодно, он сворачивался калачиком. В мороз (рекорд был 35*) он целый день сидит на январском солнце. Да, и температура относительна... А когда тепло да дождь, едва ли не пинками приходится выгонять друга из дому на прогулку...
Иногда, глядя на Роню, едва не слезы от печали: вот когда помрешь вперед него? То-то будет ему невыносимо... Наверное, это тот случай, когда уход друга в «оптимальном» варианте должен произойти перед твоим. Когда я думаю об этом, то представляю и приемники, где бедные животные ждут своей земной участи... Владельцы и устроители распределителя явно не задумываются о возможности такой или подобной участи и для себя самих... Да случись что с хозяином кому они нужны! Если даже и пристроится хорошо, он все равно будет страдать. Они не могут отдавать любовь многим... Может быть, в этом их единственное несовершенство...

Санкт-Петербург



©   "Русская мысль", Париж,
N 4362, 19 апреля 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...