ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ

 

МОЛОГА: ВОЛНЫ НАД ГОРОДОМ

Объяли меня воды до души моей,
бездна заключила меня;
морскою травою была обвита
голова моя...
Книга пророка Ионы


В верховьях Волги тают обильные снега нынешней зимы, старые городки были по уши в сугробах, теперь по колено в воде, но все еще так холодно. И где-то близко лежат бескрайние плоские льдины водохранилищ эти ненастоящие замерзшие моря.
Впечатление пятилетней давности. В венецианском музее Коррер рядом со старинными навигационными инструментами дремлют на своих накатанных осях тяжелые пергаментно-коричневатые глобусы, XVII века или старше. Один пришлось легонько подтолкнуть, чтобы поискать свой Углич, еще и попробуй угадать его в здешней транскрипции. Но чуть выше стояло четкое слово Mologa и выжидательно смотрело своими круглыми буковками. В плывущем и омываемом городе, отраженном водой и пестрым стеклом, глухо, почти неуместно послышалось имя города утонувшего. На нынешних картах его нет. Он что был нелюбимым или стал ненужным?
У Рыбинского моря нынешней весной шестидесятилетие (Угличское водохранилище закончено годом раньше). 13-14 апреля 1941 г. закрылись последние пролеты плотины, паводок начал долгую работу заполнение низинных пространств между реками Мологой и Шексной, места бывшего ледникового озера.
Жителей переселили, несколько сот названий из тех, что набирают мелким шрифтом, ушли с карт и понемногу затихают в речи. Сам же город Мологу будто и не был стало не принято упоминать.
Полвека апрельская дата оставалась только бодрым днем рождения «рукотворного моря». Теперь, уже десятый год, это День памяти Мологи. Сняты фильмы, вышли сборники статей, открыт Музей Мологского края в Рыбинске. Несуществующий старинный город стал центром притяжения для многих людей.
...Город впервые упомянут в летописи под 1149 годом (напомним: Москва 1147, Углич 1148), 250 лет был центром княжества маленькой столицей, потом местом большой ярмарки, длившейся четыре летних месяца. «Еще в шестнадцатом веке на берегу реки Мологи в так называемый Холопий городок в 50 верстах от устья съезжались для торга немцы, поляки, литовцы, греки, армяне, персияне, итальянцы. ...С торговцев поступало в казну Великого Князя 180 пудов серебра» («Кустарные промыслы Ярославской губернии», 1902).
По берегам рек жили умелые судостроители, на пойменных лугах паслись вполне тучные стада, здешние травы были какими-то особенными. Маслодельные заводы (в 1902 г. их в уезде было 86) продавали продукцию в Лондон и Копенгаген.
В отличие от большого торгового Рыбинска, Молога с ее пятью тысячами жителей была более дворянской, видимо, из-за родовых имений на благодатных землях поймы. С этими местами связана жизнь многих семей, среди них князья Волконские, Голицыны, Прозоровские, Куракины, графы Апраксины, Мусины-Пушкины, а еще Глебовы, Сухово-Кобылины, Соковнины.
В музее старые снимки сохранили их лица, притягивающие и живые. Глебовы: юная внучка присела к креслу бабушки, Куракины: молодые братья с нарядными женами (и потом один из них много позже, вдали от родины, старик в рясе). Красавица Войцеховская, подруги-гимназистки «и как это было давно...».
В Рыбинске есть «Землячество мологжан», потомков жителей и переселенцев. Тридцать лет во вторую субботу августа они собираются на свои встречи. Общими силами издают сборники статьи, воспоминания, стихи.
И вот совсем недавно вышел фотоальбом «Русская Атлантида». Все, как положено путеводителю, карта, английский текст, французский текст, даже серийное оформление. Только одно «не так»: он ведет по тому, чего больше нет. Об этом постоянно напоминает автор Виктор Ерохин, директор Угличского музея.

Здесь подошло бы слово «пепелище».
В небольшой текст невозможно вместить все, что теперь известно, что трогает и помнится. Пришлось, наверное, что-то «свое» сдержать и убрать оттенки, помня о переводе на другие языки и, главное, представления.
Туристы едут сюда или плывут мимо одиноко стоящей в воде калязинской колокольни. Иностранцы каждый раз увлеченно снимают ее в волнах-облаках-отражениях: для них это согласная игра природы и исторических коллизий, почти символ все еще непостижимой русской реальности, охотно переходящей в ирреальность (как каменные стены в свое зыбкое перевернутое повторение).
Калязинская колокольня на обложке зрительный эпиграф к теме. Тут же старый снимок усадьбы Мусиных-Пушкиных и портрет самого графа А.И.Мусина-Пушкина, самого известного представителя рода, того, кто открыл «Слово о полку Игореве».
Эпиграф текстовой: «На реках Вавилонских седохом и плакахом...»
Думаешь о реках, утонувших в псевдоморе, о слезах переселенцев, певших тоскливую частушку:
Куда ветер ни подует,
Всё качается трава.
Куда глазыньки не взглянут,
Всё чужая сторона.
Вначале на стройке было много заключенных-азиатов. «Они к стуже непривычные. В халатах, тюбетейках. Как замерзнут, встанут и стоят. Наши наоборот шевелятся, а эти встанут и замерзали многие. Они нежные, к теплу привыкшие», вспоминает работавший на угличском строительстве Б.Л.Жолудев (аудиозапись из архива О.А.Городецкой, Музей Волги).
Потом пленные немцы. Теперь, как только стало можно, сюда ежегодно ездит Хуберт Денезер, девятнадцатилетним попавший в плен в Румынии. В первый короткий приезд он, собираясь на место лагеря и кладбища, сказал (его русский со всеми интонациями из 40-х годов и лагерной среды): «Ты не понимаешь, я пятьдесят лет между Германией и Угличем».
Словом, есть что-то в этом разноязыком непомерном строительстве и впрямь «вавилонское»: противоприродное моретворение, только уж слишком принудительное.
На каждой странице путеводителя снимки-пары: четкие старые сепии, где улицы, монастыри, прохожие, а рядом сегодняшний яркий колор вода, камни (дома перед затоплением взрывали), трава и облака. На этих новых снимках земля невероятно плоская, вода расползается по ней тонким неподвижным слоем. Это «бескрайняя, большей частью мелководная лужа, могущая в любой момент разразиться многочасовым опасным штормом» (Г.Корсаков «О море, море...»). Параметры ее 4,5 тыс. кв. км. и 800 км береговой линии, средняя глубина 5,6 метров, над Мологой меньше двух, поэтому в засушливые лета часть города выходит из воды.
С путеводителем вступаем в его пределы:
«Город-призрак то появляется, то исчезает в мутновато-зеленых мелководьях, пугая хранящим следы грандиозного разрушения пейзажем. Ржавое железо, развалы кирпича на местах храмов и зданий, полузамытые песком булыжные мостовые и уходящие в воду квадраты валунных фундаментов, отмечающие своими рядами направления бывших улиц. Жутковатый на вид "план" в натуральную величину. А вокруг столь же безжизненно и пустынно...»
Самому морю автор находит точное определение «подавляюще безбрежно». То же ощущение в путевых заметках Л.Чешковой («Листая книгу берегов...» «Вокруг света», 2001, *2): «По Рыбинскому морю шли всю ночь. Сильно качало. Плотный серый туман лежал на воде, скрывая далекие берега».
Это начало волжского каскада, дальше Волга почти и не течет, от Рыбинска до Волгограда ей теперь вместо природных 50 суток едва хватает полутора лет. Вот и плещется, кружит на месте ни жива ни мертва.
Чуть не каждый из затопленных, подтопленных или прорезанных каналом городов кто-то нет-нет да и назовет «волжской Венецией» (впрочем нет, если затопленный, то «Китеж» или «Атлантида»). Это стало почти обязательным.
В Балакове, в школе, где из окон видно канал и пароходы, был в коридоре такой стенд. Мы жили тогда на улице, которую до сих пор называют «академика Жук». Для нас «академикажук» было никем, только новыми домами жилгородка, нашими дворами, рядами маленьких тополей. Сравнительно недавно это соотнеслось с академиком С.Я.Жуком, проектировщиком и строителем близнецов Рыбинской и Угличской ГЭС. А.И.Солженицын назвал его среди шести «главных подручных у Сталина и Ягоды» «за каждым тысяч по сорок жизней». Балаковская стройка началась в год его смерти.
Мы ходили смотреть, как взрывают перед затоплением дореволюционный элеватор (удалось не с первого раза, горожане ушли разочарованными), стояли всем классом на берегу канала, когда шла низким белым буруном первая вода, было страшно и весело. А незадолго до этого в канале погибли трое наших учеников: рыли пещеру в песке, она обвалилась.
И только сейчас, когда пишу, спохватилась: ведь семья мамы, многодетная семья мельника, из села Макарьева, затопленного (только их забрали раньше «на кулацкий поселок»). Значит, Молога столица чего-то и для меня.
В самой середине путеводителя, на развороте, герб Мологи и коллаж. Перед глазами образ, к которому уже готов читатель: город, и над ним не череда туч, а гребни волн мерный прибой неживого моря. Слепящие пятна, будто свет сквозь воду, ложатся на крыши добротных домов, на торговую площадь, где базарный день и все чем-то заняты. Там наклоняются к товару, высматривают знакомых, запрягают, выпрягают, торопятся или глазеют по сторонам. Это их детям вязать в плоты стены деревянных домов, на их подмытые надгробия будут потом сейчас натыкаться внуки.
...Ты вверг меня в глубину, в сердце моря,
И потоки окружили меня,
Все воды Твои и волны Твои проходили надо мною...
Ну уж наш кит никого не вернет на сушу.
Рапорт начальнику Волгостроя-Волголага лейтенанта госбезопасности Склярова из Мологского отделения лагпункта единственный документ в путеводителе:
«В дополнение к ранее поданного мною рапорта докладываю, что граждан, добровольно пожелавших уйти из жизни со своим скарбом при наполнении водохранилища, составляет 294 человека.
Эти люди абсолютно все ранее страдали нервным расстройством здоровья, таким образом, общее количество погибших граждан при затоплении города Мологи и селений одноименного района осталось прежним 294 человека.
Среди них были те, кто накрепко прикрепляли себя замками, предварительно обмотав себя к глухим предметам. К некоторым из них были применены методы силового воздействия, согласно инструкции НКВД СССР».
«Добровольно пожелавших» какая-то даже грамматически необратимая форма, обозначившая их степень свободы. Этот уход, оскорбительный для власти отказ от будущего, трудно представить, но такое уже было, по крайней мере на бумаге.
Десятью годами раньше Борис Пильняк написал роман «Волга впадает в Каспийское море» о «строительстве новой реки». Сливание вместе вод Оки, Москвы и Клязьмы стало прологом всего остального, «ибо Россия октябрей хотела наново перестроить, наново пересоздать от человека до географии и геологии». В романе профессор-гидротехник убеждает:
«Надо перекопать монолитом Волгу перед Камышином и бросить ее в Заволжье. То, что мы делаем здесь, на Москве-реке, это мелочь, но она связана с тем планом, который я обдумываю. Наша власть поможет...»
Писатель вроде бы разделил его прогрессивное вдохновение, но потом побыл, а может, внутренне и остался, с другим человеком, разделив вдохновение безумное. Последняя страница романа смерть «пропойцы и охломона, но истинного коммуниста» Ожогова (кстати, страдавшего приступами все тем же «нервным расстройством здоровья»):
«Охломон Ожогов погиб, окончательно сломав свой мозг. В часы, когда наступала вода, Иван Карпович, взяв своего пса Арапа, пошел с ним в подземелье кирпичного завода.
...Когда вода стала в нескольких саженях, Иван Карпович спустился к печи... лег на солому, обнял собаку, повздыхал, закрыл глаза.
...Во входную щель стал заползать рассвет, медленный, упорный, выволок из мрака обеденную доску, лист газеты на столе, кричащий завершением строительства.
...Серый рассвет делал лицо человека очень бледным и бессильным.
...Нрху шелестела вода, пахло водой, сырым простором. Ни человек, ни собака не спали. Подземелье наполнилось зеленой прозрачностью, тугой, как болотные воды. И человек и собака подкарауливали друг друга.
...Собака завыла. Охломон улыбнулся.
...И в это время с грохотом и шипом, зеленая, бросилась в подземелье вода».
Здесь тянется время, идет медленная смена планов: панорама деталь крупно лицо, ожидание воды. А собака то же, что потом замок и «глухой предмет». Чтобы уж точно остаться.
Писателя унесет другая волна 37-й год, но будущее каких-то неведомых (и ничего еще не ведавших) 294 человек он успел примерить и пережить.
Документ внес в альбом другую ноту, он врезан в цветной снимок Рыбинской ГЭС, на фоне валунов ненадписанных надгробий (да и кто бы стал тогда узнавать имена «добровольно пожелавших»). Кажется, сам жанр путеводителя тем самым несколько нарушен, но тут так и должно быть. Путешествующий по Волге с новым изданием в руках будет, наверное, не так озирать берега, как всматриваться в толщу воды, забравшей так много.
Что дальше делать или не делать с морем? Потеряны земли, изменен климат, стоячая вода умеет только цвести или штормить в раздражении. Может, будет, как хотели бы многие, новая Молога. Когда-то цари в указах писали: «Дабы имя града утрачено не было...» ее округлое и тягучее имя звучало долго и разносилось далеко, теперь же стало вроде бездомной птицы над этими водами. Что-то там будет...
А пока сюда опять запоздает весна недели на две-три, как и все пятьдесят девять предыдущих раз.

Светлана Кистенёва


Углич



©   "Русская мысль", Париж,
N 4363, 26 апреля 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...