ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

«ОН ДЕЛАЛ ВСЕ,
ЧТО ЕМУ НРАВИЛОСЬ...»


Редактору воспоминаний Марины Владимировны Дурново (урожденной Малич) необыкновенно повезло. Разыскать в наши дни здравствующую супругу человека, с чьим именем давно сплелось множество сплетен, полулегенд и явных небылиц, да еще в Венесуэле, Владимиру Глоцеру удалось после многих попыток. Даже ближайшие родственники не числили ее в живых...
Собственно Хармсу (точнее, рассказу об их совместной жизни) посвящено чуть меньше половины книги. Остальное повествование о детских и юношеских годах М.Дурново у дедушки и бабушки князей Голицыных, рассказ о расставании с постылым блокадным Ленинградом, о жизни в эвакуации и затем в эмиграции: в Германии, Франции и Южной Америке.
После появления этой книги поле возможных предположений и гаданий вокруг личности Хармса весьма сужается.
Окружающую советскую действительность Хармс ненавидел. Настолько, что запретил жене какое-либо общение с ее собственной сестрой только лишь «из-за ее мужа-коммуниста». Он был очень осторожным и пугливым человеком, предусмотрительно наставлял невесту: «Для тебя будет лучше, если ты оставишь свою девичью фамилию. Сейчас такая жизнь, что если у нас будет общая фамилия, мы потом никому не сумеем доказать, что ты это не я. Мало ли что может случиться! А так у тебя всегда будет оправдание: "Я знала и не хотела брать его фамилию..."»
Хармс был очень беден, почти нищ. Единственное совместное посещение концерта, в котором исполнялись «Страсти по Матфею» Баха, М.Дурново запомнила на всю жизнь. А с мужем они «в концерты больше не ходили. Денег на билеты не было. Никогда».
Нельзя не отметить и такую подробность быта члена Союза советских писателей: «Когда ему платили, тогда мы и ели. Мы всегда жили впроголодь. Но часто бывало, что нечего было есть, совсем нечего. Один раз я не ела три дня и уже не могла встать».
Хармс умудрился выучиться жить помимо окружавшего его мертвящего советского быта: «Даня был странный. Трудно, наверное, было быть странным больше. Я думаю, он слишком глубоко вошел в ту роль, которую себе создал. (...) Он всегда одевался странно: пиджак, сшитый специально для него каким-то портным, у шеи неизменно чистый воротничок, гольфы, гетры. Никто такую одежду не носил, а он всегда ходил в этом виде. Непременно с большой длинной трубкой во рту. Он и на ходу курил. В руке палка. На пальце большое кольцо с камнем. (...) Видимо, для детей в этом его облике было что-то очень интересное, и они за ним бегали. Им страшно нравилось, как он одет, как ходит, как вдруг останавливается. Но они бывали и жестоки кидали в него камнями. Он не обращал на их выходки никакого внимания, был совершенно невозмутим. Шел себе и шел. И на взгляды взрослых тоже не реагировал никак».
По словам М.Дурново, Хармс «всю жизнь (...) не мог терпеть детей. Просто не выносил их. Для него они были тьфу, дрянь какая-то. (...) Но вот парадокс: ненавидя их, он имел у них сумасшедший успех. Они прямо-таки умирали от хохота, когда он выступал перед ними. (...) Он знал, что он притягивает к себе детей, вообще людей вокруг, что они будут вести себя так, как он захочет. Он это всегда чувствовал».
В книге упомянуты знакомые писателя: Я. и М.Друскины, С.Маршак, А.Введенский, Л.Липавский. Подробно рассказано о похоронах Малевича, где Хармс прочел стихи «На смерть Казимира Малевича».
Начало войны Хармс воспринял трагически, боялся, что его заберут в армию. «Панически боялся. Он и представить себе не мог, как он возьмет в руки ружье и пойдет убивать».
Помимо этого, «он был (...) вкоренен во все немецкое, в немецкую культуру. (...) По-немецки говорил идеально. (...) Когда он куда-нибудь шел или уезжал, он часто брал с собой Библию на немецком. (...) И как склонен был ко всему немецкому, так не мог терпеть ничего французского». Даже с сестрой он разговаривал только по-немецки.
Нежелание идти на фронт побудило Хармса симулировать умопомешательство: сперва в военкомате, потом в больнице. М.Дурново, присутствовавшая при последней сцене этого спектакля, описывает его подробно. «Когда мы вышли на улицу, меня всю трясло и прошибал пот». Освобождение Хармс получил...
Подробно рассказано в книге об обстоятельствах ареста писателя 23 августа 1941 г. и его препровождении в «Большой дом».
Последующие страницы краткая автобиография военных лет и лишь несколько фраз о жизни во Франции и Венесуэле...
В эвакуацию ей удалось выехать по чистой случайности. О ней вспомнил кто-то из друзей Хармса, и она получила место в грузовике, уходившем из погибавшего города...
Добравшись до Пятигорска, М.Дурново не решилась ехать дальше, а с приходом немецких войск была отправлена на работы в Германию: «Я не сопротивлялась. Я подумала: "Жить в России я больше не хочу..." (...) Вся моя жизнь была скомкана, растоптана».
Затем тяжелая жизнь служанки в нескольких домах в Потсдаме, бомбежки союзной авиации, знакомство с французами в лагере для перемещенных лиц и псевдорепатриация в Париж (с помощью случайных знакомых удалось доказать комиссии, что она природная француженка).
Вскоре Марина встретилась в Ницце со своей матерью, бросившей ее еще в раннем детстве и спокойно проживавшей на Лазурном берегу. «К моей матери, которая меня родила, у меня не было никаких чувств, потому что я ее не знала. Для меня это был совершенно посторонний человек».
Через некоторое время у Марины начался роман с мужем матери Михаилом Вышеславцевым, и та даже хотела обратиться к советским агентам во Франции, «чтобы они меня взяли и выслали».
После рождения сына Дмитрия Марина Малич вступила в брак с М.Вышеславцевым, который был на четверть века старше ее, и переехала в Венесуэлу. Через несколько лет она вышла замуж в третий раз, за Юрия Дурново. Они держали книжный магазин в городе Валенсии.
Подобным книгам изначально уготована судьба литературных памятников и исторических источников, их цитируют, на них ссылаются.
Воспоминания жены писателя, а вернее, фрагменты мозаики, осколки их совместной с Хармсом жизни создают ощущение временной приближенности происходящего, недавности расставания автора с любимым человеком... Словно далекие события переживаются снова и снова, постоянно, с неослабевающей силой присутствуют в ее жизни.
Поэтому «Мой муж Даниил Хармс» очень страшная книга. Автор словно вчера вырвался из ненавистного советского застенка: «После того, что они сделали с моей жизнью, с жизнью Дани, я их проклинаю. (...) Никогда не могу забыть и простить».
Читая книгу, погружаешься в беспросветную мглу предвоенного десятилетия, когда обыски в доме напротив были делом повседневным, когда «бдительные мальчишки принимали его [Хармса] за шпиона и приводили в милицию. Или просто показывали на него милиционеру. Его забирали, но потом отпускали».
«Он предчувствовал, что надо бежать. Он хотел, чтобы мы совсем пропали, вместе ушли пешком, в лес, и там бы жили. Взяли бы с собой только Библию и русские сказки. (...) В нем жило это чувство, это желание, высказанное в стихотворении "Из дома вышел человек"».
Эта книга не только воспоминания, а сердечный и откровенный разговор о человеке, который как будто только сейчас был рядом, здесь, вместе с автором. Главное в личности Хармса Марина Дурново описывает так: «Даня, повторяю, был очень добрый. И его странности, конечно, никому не приносили ни огорчения, ни вреда. И я должна сказать, что он все-таки делал все, что он хотел, все, что ему нравилось».
Слова эти, впрочем, в равной мере следует отнести и к самому автору повествования.

АЛЕКСАНДР КЛЕМЕНТЬЕВ


Париж


Внимание! Важное уточнение об авторстве книги
см. в «РМ» N 4380
за 11 октября 2001 года. Прим. Web-RM, 11.10.2001.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4364-65, 10 мая 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...