КНИЖНАЯ ПОЛКА

 

ОТ ДОМЕНИКО ТРЕЗИНИ ДО БОРИСА ГЕРЕБНЩИКОВА

Беседа с Соломоном Волковым в связи с выходом его «Истории культуры Санкт-Петербурга»



Соломон Волков. Фото И.Толстого.

Историк музыки Соломон Волков хорошо знаком западному читателю прежде всего по скандально известной публикации воспоминаний Дмитрия Шостаковича, появившихся в Нью-Йорке 20 лет назад. За эти годы С.Волков выпустил тома бесед с Джорджем Баланчиным, Ильей Мильштейном, Иосифом Бродским. Только что московское издательство «Независимая газета» напечатало книгу С.Волкова о Петербурге.

История Петербурга, занятие его культурой не есть ли своего рода эскапизм, бегство от мира?

Да, это были семь лет тотального отключения от внешнего мира, когда я действительно сидел за письменным столом не разгибая спины.
Что было побудительным мотивом?

Я хорошо запомнил импульс. Это был визит к Анне Ахматовой в 1965 году. Мне тогда был 21 год, и я возглавлял струнный квартет Ленинградской консерватории. Мы были у нее на даче в Комарове 16 мая 1965 г. и играли ей только что опубликованный 9-й квартет Шостаковича. День получился фантастический: даже для Ленинграда снег во второй половине мая это нетипично, а пока мы играли, пошел снег. Это был самый необычный день в моей жизни. Мы четверо играли такой гранд-даме. Потом мы вышли на крыльцо, лежал снег, и появилась радуга. Ахматова сказала, что то же самое было в 1916 г., и прочла свое знаменитое стихотворение «Майский снег». Это была потрясшая меня способность перекидывать почти полувековые арки естественно, как будто это произошло вчера, и соединять несоединяемые эпохи. Был такой урок памяти. Это был стимул для книги.
Когда я ее начинал, я сказал своему издателю: готов спорить, в течение пяти лет Ленинграду вернут его имя. Он посмотрел на меня как на сумасшедшего. Это был 1986 год. Я помню ощущение неправдоподобия, когда это произошло. Я, когда писал, думал, что книга не энциклопедия петербургской культуры, а свидетельство современника. То, на чем держится книга, это четыре главы. Портреты четырех людей, которые в моем представлении существенно повлияли на петербургскую культуру в ХХ веке. Центральная идея книги это трансформация того, что называют петербургским мифом, то есть все эти комбинации текстов, идей, легенд, философии, культурных сдвигов, связанных с Петербургом. И я прослеживаю трансформацию этого мифа от возникновения города в 1703 г. и до возвращения городу его исторического имени в 1991-м.
Московское издание вашей книги это просто перевод английского текста?

Книга писалась по-русски, и для американского варианта я сделал замысловатые названия глав, как бы в стиле Филдинга: эта глава повествует о том-то и том-то. Я решил, что для русского читателя это лишнее. В России нет этой традиции замысловатых стилизованных названий каждой главы. В первой идет речь о том, как этот миф развивался от возникновения города через Пушкина, Гоголя и Достоевского. Это наиболее традиционный материал книги.
А вторая глава уже вводит нечто новое, потому что традиционная точка зрения на петербургский миф литературоцентристская. Все рассматривается через призму литературы при том, что и музыка и балет завоевали такие грандиозные позиции.
Сошлюсь на отношение Иосифа Бродского. Когда я писал книгу, он был еще жив, и все это с ним обсуждалось. Бродский страстно протестовал. У меня четыре фундаментальные главы «Ахматова», «Баланчин», «Шостакович» и «Бродский». Люди, которые больше всего повлияли на развитие петербургского мифа в ХХ веке, и одновременно это четверо людей, с которыми мне посчастливилось встречаться и разговаривать о Петербурге. И Бродский страстно мне доказывал, что Шостаковичу в этой компании не место. Что он не петербургский художник. Даже такому широкообразованному человеку, как Бродский, музыка чужда. Он говорил, что ходил на балет, как молодые офицеры ходят, чтобы кидать букеты красивым балеринкам.
Я пытался ему что-то доказать, но доказывать что бы то ни было Бродскому, который был всегда уверен в своей эстетической и моральной правоте, мягко говоря, затруднительно.
Давайте попробуем доказать не Бродскому, а читателю, что Шостакович петербургская фигура.

Во второй главе я ввожу петербургского мастера, который сыграл, на мой взгляд, решающую роль в трансформации петербургского мифа на переходе от XIX к ХХ веку, Петра Ильича Чайковского. Это новая точка зрения. В традиционной схеме вещей все движется от Тредиаковского и Сумарокова к Пушкину, от Пушкина к Гоголю, от Гоголя к Некрасову и Достоевскому. И по мере движения облик Петербурга, имперского и величавого, резко меняется, и он предстает грандиозным городом-спрутом, высасывающим все лучшее у человека. У Гоголя в «Шинели» ветер в Петербурге дует со всех четырех сторон. Русское общество было настолько литературоцентрично, что оно этот образ Петербурга приняло. Мне проще составить антологию из антипетербургских стихотворений и текстов, чем из позитивных текстов.
Почему я не особенно занимаюсь такими господами, как Блок или Белый, потому что они ничего нового не внесли в трансформацию петербургского мифа. Они были в русле традиционного славянофильского дискурса. А Чайковский первый почувствовал грядущую катастрофу. Он ощутил, что живет в городе, который обречен на гибель, а город прекрасен. И он об этом написал Шестую симфонию, «Пиковую даму» и «Спящую красавицу», грандиозный цикл, который никто пока не рассматривал как реквием по Петербургу. Но сообразили это до меня гораздо более умные и достойные люди Бенуа и компания, «Мир искусства».
А что произошло? Метаморфоза была произведена руками других творческих гениев, о которых в этой литературоцентристской схеме забыли. Бенуа и «Мир искусства» это абсолютно антисимволистская линия, потому что символизм двигался в традиционном русле, никаких новостей по поводу Петербурга не сообщил. А мирискусники сами по себе и через деятельность Дягилева поменяли всё. В «Мире искусства» Бенуа предлагает посмотреть на Петербург новыми словами, вдохновленный Чайковским, в чем он сам признается.
Эти люди не были просто кабинетными мыслителями. Бенуа был художественным критиком газеты «Речь» очень популярной кадетской газеты. В его статьях Петербург прекрасный город, все претензии к нему это какой-то миф, откройте ваши глаза!
Дальше бы это все двигалось в естественном русле, но произошла революция, а с ней опять поменялись правила игры.
Что было одним из первых актов большевистского правительства? Уехать, побыстрее уехать из этого города. Отменить статус Петербурга как столицы. В любой другой ситуации это было бы смертельным ударом. Помните, у Андрея Белого знаменитая фраза: «Если Петербург не столица, то он ничто». Но оказалось, что это не так. Действия советской власти нанесли финансовый ущерб благосостоянию города, при Сталине самые жестокие удары были нанесены именно по Ленинграду, потом блокада. И я прослеживаю, как движется миф о Ленинграде как о городе-мученике.
Тут-то входит Шостакович. Два культурных текста сыграли решающую роль один подпольный, а другой надводный. Первый это «Реквием» Ахматовой, который распространялся в устной форме среди посвященных. А на поверхности Седьмая симфония Шостаковича. Нет второго произведения ХХ века, которое было так «раскручено». Это было в интересах Сталина раскрутить симфонию о городе-страдальце Ленинграде. Чтобы исполнение этой симфонии в Ленинграде прошло без помех от начала до конца, командующему Ленинградским фронтом было отдано распоряжение подавить возможное артиллерийское вмешательство немцев. И была спланирована специальная операция под названием «шквал», в которой принимала участие артиллерия целой армии, было выделено 3000 крупнокалиберных снарядов.
В Америке симфония исполнялась десятки раз. Под это были собраны миллионы, и все шло в помощь Советскому Союзу. Все оказались в выигрыше. Шостакович первым из композиторов оказался на обложке журнала «Тайм». А под землею звучал «Реквием» Ахматовой.
Что вам пришлось исключить из русского издания книги по сравнению с американским?

Я сражался за то, чтобы ничего не исключать, и думаю, что был прав, потому что когда моя книга писалась, я не думал, что она будет обращена к русскому читателю. Она вышла в Нью-Йорке, Лондоне, Хельсинки, Милане, в Бразилии. Но в России сейчас пришел новый читатель, которому, как и западному, какие-то вещи нужно рассказать и про Пушкина, и про Гоголя, и про Достоевского. То есть дать общую культурную панораму от Пушкина до Шевчука и Гребенщикова. Потому что я там захватываю и ленинградский рок, который тоже считаю выдающимся достижением отечественной культуры.

Беседовал Иван Толстой


Нью-Йорк Прага



©   "Русская мысль", Париж,
N 4367, 31 мая 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...