КНИЖНАЯ ПОЛКА

 

Троянский конь с Востока

      Как утверждал Киплинг, Востоку и Западу никогда не сойтись. Тем не менее сходиться они вынуждены, поскольку интерес тут взаимный, особенно в деликатной любовно-эротической сфере. У них гаремы, у нас моногамия; у них буйство страсти под бесчисленными одеяниями, у нас гордость и самомнение при полном отсутствии оных. Вот, допустим, персидский шах посещает европейский город Вену и видит что? Полуобнаженных женщин на великосветском рауте, чьи оголенные плечи привлекают и одновременно невероятно смущают, представляются некой каверзой "шайтана": женщина не может быть так доступна! Однако горячая восточная кровь бьет в голову, графиню В. тут же требуют на шахское ложе, а дальше...

      Дальше и начинается основной сюжет известного романа Йозефа Рота "Сказка 1002й ночи". В данном случае, однако, вместо "восточной" проявляется "западная" хитрость: шаху подсовывают в постель обычную проститутку Мицци Шинагль, лишь внешне похожую на графиню. Она получает в подарок жемчуга безумной стоимости и пускается во все тяжкие: разъезжает по Европе, участвует в аферах и безуспешно гоняется за своим возлюбленным бароном Тайтингером (который, кстати, и устроил альковную историю с шахом).

      Такой вот Троянский конь с Востока, определивший судьбы всех основных персонажей романа. Почему Троянский? Потому что драгоценности шаха (и вся эта история) приносят лишь несчастья тем, кто принимал активное участие в авантюре: той же Мицци, попавшей в тюрьму, тому же Тайтингеру или их внебрачному сыну Ксандлю. И бывшая начальница борделя Жозефина Мацнер, снедаемая алчностью; и редактор Лазик, желающий нажиться на публикации скандальной истории, терпят крах в конечном счете потому, что были втянуты в эту аферу длиною в жизнь.

      Сюжет романа развивается стремительно, стиль сочетает драматизм и мягкую иронию, которая постепенно сходит на нет, обнажая бессердечный абсурд, царящий в отношениях между людьми. Очевиднее всего этот абсурд проявляется в сцене осуждения Мицци, когда ее обманывают и, что называется, "подставляют", а она абсолютно не вникает в ситуацию. "Мицци Шинагль мало что понимала из происходящего в зале суда. Время от времени все казалось ей безобидным еще безобиднее, чем когда-то в школе. Она плакала, часто замолкала, в отчаянии и смущении отвечала "Да!", когда прокурор заманивал ее в очередную ловушку, и отвечала "Нет!", когда защитник бросал ее спасительный круг". Обличением социальных проблем Йозеф Рот, конечно, не занимается, но история эта, надо отметить, выходит за рамки частной.

      Закат Габсбургской империи, как и любой другой империи, печальное зрелище, и русскому читателю это в чем-то знакомо. К примеру, барон Тайтингер "со всей своей бодрой бессердечностью, с несколькими скудными мыслишками, для которых его череп был чересчур просторным помещением, с его страстишками и ребячливыми привязанностями, с бессмысленными замечаниями, которые вылетали у него изо рта наобум", чем-то напомнит Гаева (за вычетом русской сентиментальности). Да и в жизни остальных персонажей сквозит та же чеховская тоска, та же бессмыслица, характерная для всей европейской жизни конца ХIХ века. В отличие от Чехова, правда, автор знает, что случится в скором времени, и потому не раз подчеркивает: "На всем белом свете царил глубокий, даже как бы зловеще глубокий мир".

      Надолго исчезнув, шах вновь появляется на последних страницах книги, закольцовывая таким образом сюжет. Восточный владыка выполняет тут роль некоего Рока, вмешавшегося в судьбу "маленьких людей". И то сказать: большие дредноуты жизни (люди власти), задев ненароком утлые лодчонки персон рангом помельче, нередко пускают их на дно. Так что Восток и Запад тут, в сущности, ни при чем. И даже власть ни при чем, потому что жизнь в какие-то периоды дает стратегический сбой и люди делаются бессмысленными куклами, как восковые персоны в паноптикуме, который в финале покупает Тайтингер. Образ паноптикума из ключевых (и весьма удачных), он показывает искусственность, обреченность целого мира, который спустя двадцать лет взорвется мировой войной.

      Впрочем, роман заявлен в аннотации как "любовный", и это чувство, конечно же, временами проявляется, пусть и в изуродованном виде. Оно не спасает, не преодолевает бессмыслицу, но в царстве корыстолюбия одних и равнодушия других в какой-то степени оправдывает героев, дает им хотя бы шанс на смысл.

ВЛАДИМИР ШПАКОВ


Санкт-Петербург


©   "Русская мысль", Париж,
N 4373, 19 июля 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...