РОССИЯ СЕГОДНЯ

 

СТРАШНЕЕ ВОЙНЫ

Разговор с бывшим узником Чернокозова

Это было в январе. Я поехал в Урус-Мартановский район в село Гехи-Чу к своему племяннику. У нас в это время радость была: дочь моя родилась. Хоть и война, но ребенок это радость для каждого. Мои документы были в порядке, и я ни о чем не беспокоился. Но на блокпосту нас задержали. Нам сказали, что просто проверят, занесут наши данные в компьютер и посмотрят, в розыске мы или нет. Я согласился.

У меня не было причин опасаться. Но, когда мы выезжали из Гехи, оперативники демонстративно порвали мой паспорт и тут же предъявили мне обвинение в том, что у меня нет документов.

Сначала меня забрали в военную комендатуру Урус-Мартановского района, она находится в здании интерната. На второй день меня вызвал следователь. Он не представился (они вообще не имеют привычки представляться) и предъявил мне обвинение в том, что я воевал и участвовал в террористическом акте в Буденновске и в Первомайске. Я им сказал прямо: я в жизни даже из рогатки не стрелял. Но они мне написали... Даже не то что написали... Там документы с показаниями, которые якобы дал я, были уже заранее готовы, просто надо было внести фамилию, имя и адрес. И мне предъявили этот не при мне написанный протокол, чтобы я подписал его. Но я им сказал, что с этим сочинением против меня не согласен. Со мной не было такого. Когда я отказался подписывать эту заготовку, и начались все мои злоключения, которые длились целых полгода.

Сначала я попал в Чернокозово. Там я узнал, что у этого фильтрационного лагеря есть еще одно название Дом Страха. Вот эти пятна на ногах это пытка электричеством, 220 вольт. На пальцы прицепляют прищепки такие на проводах, как клеммы, все подсоединено к вилке. Втыкают в розетку... Эту пытку можно терпеть один день, два дня, даже неделю... Месяц можно выдержать. Больше нет. И я все бумаги против себя подписал. Не по своей воле...

Со всеми... В камере на пять мест нас было 25 человек. Камера небольшая 8-9 квадратных метров. Ни коек, ни скамеек. Голый бетон и все. В такой тесноте приходилось стоять, как в автобусе в час пик. Но это еще терпимо: мы, чеченцы, все братья, помогали друг другу. Но за камерой начиналось самое страшное... Извините за подробность, но когда надо было идти в туалет, то приходилось идти под барабаном...

Под дубинками...

Да... Бабицкий все правильно рассказывал. Он молодец. Смог все это вынести, не сломаться и рассказать всему миру. Я был там в то время, когда Бабицкого привезли. Он был в соседней камере. И ему при мне сказали: «Слышь, америкашка, ты не лезь не в свое дело, а то долго не проживешь». Но Бабицкий сказал: «Об этом узнает весь мир». Он прямо в лицо им все это сказал: «Я выйду отсюда, и об этом узнает весь мир». И действительно сказал! Уже через неделю к нам приехала комиссия Совета Европы. Мы даже сами не знали, что о Бабицком успели газеты напечатать и он все рассказал о Доме Страха. Нам сказала одна корреспондентка, я даже влюбился в нее с первого взгляда...

Нет, англичанка... Красивая девчонка. Она задала вопрос, правда ли то, что в газетах печатают? Я говорю: «Не знаю, что в газетах печатают... Уже три месяца сижу в одной камере, даже на прогулку не выводят... Какие могут быть газеты?» Она говорит, мол, так и так, Бабицкий дал интервью прессе, и в газетах напечатали, что тут, в Чернокозове, творится беспредел. Много, конечно, с этой журналисткой поговорить не получилось: рядом стоит генерал и твердит, что в газетах о Чернокозове все неправильно печатают мол, тут хорошо. И этот генерал все выслушивал, кто говорит правду. И понимаешь, что за все, что ты сейчас скажешь журналистам, ночью тебя просто насмерть могут забить. Там в первые дни, когда я был, при мне убили шесть человек. Просто так избили до смерти. Не вынесли люди... Но я успел тоже этой журналистке хоть что-то сказать. А пацанов, самых избитых и больных, вообще в тот день вывезли куда-то. Только вечером привезли обратно, когда журналисты ушли. Мы немного отдохнули от всего этого ужаса, когда комиссия Совета Европы приезжала. Спасибо Бабицкому. Мы так все за него радовались. Очень радовались тому, что он на свободе. Для нас национальность значения не имеет. Бабицкий человек. И поступил он смело. Его каждый чеченец уважает, как брата... А когда эта комиссия из Европы приехала (Муслим вдруг начинает откровенно смеяться) в Чернокозове такая комедия была! В тот день кормили не то что хорошо, а просто как в ресторане! И баранина, и говядина... Просто смена блюд по высшему разряду. А перед приездом этой комиссии что было! Нас оперы на коленях умоляли молчать! А прокурор какой-то угрожал: «Европейцы уедут, а вы-то все равно тут останетесь».

Так и получилось, когда комиссия уехала: снова все так же началось. Каждый день, каждую ночь эти пытки, побои пока сознание не потеряешь... Я в день по три раза сознание терял. Европейцы этого не увидели. На самом деле еду нам приносили на пять человек в алюминиевой тарелке, маленькой. Полтарелки на пять человек на сутки. Пять литров воды на всю камеру 25 человек. Это на сутки. Мы слизывали влагу, которая была на бетонной стене. А воду экономили, чтобы отпаивать ею самых избитых. Ведь людей в камеру закидывали просто уже без сознания. Им была нужна вода...

Да... Там у них начальник такой был, не старый еще, лет 35-ти. Он сам всем нам говорил, что он Чикатило. Сам себе эту кличку дал...

Да... Он так нам и представился. Его настоящего имени никто и не знает. Вот этот Чикатило при мне, например, избивал женщину уже на большом сроке беременности и говорил ей, что убьет ее только потому, что она собирается родить боевика. Он в конце концов убил ее... Или, например, в камеру врываются, выволакивают в коридор и бросают на пол, и ты должен ползти по всему коридору к двери Чикатило, а потом спросить: «Можно вползти, гражданин начальник?» А он не разрешает вползать лежи и жди... Кто постарше, они сопротивлялись этому, предпочитая лучше сразу умереть. А вот мальчишки совсем, которым по 16-18 лет, те ползали.

Там постоянно шло унижение человеческого достоинства. Мне начальник сказал: «Ты должен плакать, что ты родился чеченцем!» А я ему прямо в лицо сказал, что горжусь тем, что я чеченец. Горжусь... Ну, пришлось потом много раз висеть на стене из-за этих слов. Там у них в камере для пыток есть такой станок: прибито к стене четыре штыря для рук и ног. Подвешивают на них. И вот так, как распятый, висишь несколько часов. А то и ночь целую... А одному парню из станицы Гребенской, ему специально ногу в трех местах поломали. Он написал заявление о том, что тут пытки... С ним расправились... Ломали ноги и смеялись: вот, мол, тебе и открытый перелом. Зато другие потом и не думали уже писать какие-то заявления или жалобы. Другого восемнадцатилетнего парня пытались заставить подписать против себя фальшивые показания, а он отказывался. Тогда они выловили его мать, привели прямо туда и начали пытать ее. Он сразу подписал, будто он убил 25 русских солдат, делал взрывы. А он школьник вчерашний, из Пригородного района Грозного. После этого живым его никто не видел...

Лечили нас знаете как? Спрашивают весело так: «У тебя что болит? Какую тебе таблетку?» И показывают в углу стоят дубинки. На одной написано димедрол, на другой анальгин, на третьей баралгин... И так далее названия лекарств. И вот они решают: мол, этому больному мы прописываем димедрол. Берут дубинку с названием «Димедрол» и бьют ею... Стараются быть по голове. Наверное, чтобы мы ничего потом не помнили. У нас тут, в Гехи, есть парень, который стал совсем сумасшедшим после Чернокозова. Теперь он ничего рассказать не сможет. Он молчит уже несколько месяцев, хотя был там недолго.

Да. Только с железными наконечниками.

Нет, водки я у них не видел. Они, скорее всего, на наркотиках сидят. Вид у них просто как у бешеных. Словно они сами ненормальные какие-то... Как сумасшедшие, дикие...

Нет! Куда ему одному справиться даже с самым дохлым чеченцем? Там все эти оперативники физически ничего из себя не представляют. По одному они к нам просто подходить боялись. Они собирались человек по 12-14 и начинали свои пытки.

Для них это развлечение...

Для них да. Они ведь несчастные люди. Именно потому, что они несчастные, они вот так и развлекаются... Видеть, как мучатся другие, для них это просто удовольствие. Чем сильнее мы стонали или кричали от боли, тем больше они улыбались и даже смеялись. Хохотали над нами. Я же сам видел: им было очень весело. Они все это еще и на видеокамеру снимали: говорят, чтобы отправить своим родным эти кассеты мол, пусть и дома посмотрят, как надо мстить чеченцам.

Ну, во-первых, это, конечно, от наркотиков. А второе им дали зеленый свет: само правительство России назвало нас бандитской нацией. И избивают там не потому, что ты боевик, а потому, что чеченец. Только поэтому. И я уже говорил: мне кажется, что эти все люди у себя в России очень несчастные. Они сами себе сделали такую жизнь, но признаться себе в этом просто не могут. А тут сам Путин им пальцем ткнул: вот, мол, кто виноват чеченцы. И началась эта ненависть...

Нет! Не будет этого! Я не имею права плохо говорить про нацию. Мне даже жаль этих русских пацанов-солдат, которых сюда насильно отправляют воевать. Я не посмел бы и сейчас, после всех этих пыток, нажать курок на солдата. Потому что его дома ждет мать. Но при этом я не пожалею наемника: он пошел убивать чеченцев только потому, что за смерть наших женщин и детей ему платят огромные деньги. Для него наша смерть бизнес. Теперь я смогу убить наемника. Я нажму курок и глазом не моргну. Я это прямо говорю: я нажму. Хоть они меня после этого через мясорубку пропустят. Один раз меня уже пропустили, второй раз мне уже не страшно.

Когда меня выпустили как террориста, якобы по амнистии, я им прямо в лицо сказал: «Отпускать вы меня отпускаете, но вы можете сказать, что я не возьму в руки оружие? Я возьму...» Сейчас это Чернокозово показывают всему миру, будто там все нормально. Может, и нормально. Только никто не знает, что в Чечне больше двадцати таких изоляторов.

Вот и у нас, в Урус-Мартане, в подвале бывшего интерната открыли СИЗО и прячут там людей. И завтра они оттуда выйдут уже другие. И даже те, кто в руках винтовку не держал, даже они возьмут в руки оружие. И не потому, что чеченец должен отомстить. А потому что он человек и ему после всего этого насилия и пыток, надо доказать, что он человек. Иначе он сам себя человеком считать не будет. И во всех этих СИЗО они из мирных людей делают террористов. Туда попадает хлебороб, строитель, учитель, а выходит оттуда террорист. И теперь, после этого года войны в Чечне, террористов у нас, думаю, прибавилось очень много.

И, вы знаете, я не о своей боли вспоминаю. Я не могу забыть тех мальчишек детей фактически! которых при мне унижали и калечили. Не могу... Людей словно специально доводят до такого состояния, чтобы стало еще больше воюющих против русских. А когда доведенный человек начинает мстить, они всему миру говорят об угрозе терроризма и своей успешной борьбе с ним. Мы хотели мира, но нас лишили возможности быть мирным народом. Теперь даже дети мечтают воевать против федералов.

Я не пойду в горы к боевикам, не запишусь ни в какой отряд. Но лично я возьму в руки оружие и буду мстителем-одиночкой. А по-другому я уже просто жить не смогу. Я всю жизнь был строителем, растил своих детей и был против войны. Но теперь, после того, что я видел и испытал, я не смогу жить спокойно, пока над нами властвуют эти наемники из России. Они сделали меня террористом. Надеюсь, что стрелять я буду метко...

ВЛАДИМИР КИВЕРЕЦКИЙ


Санкт-Петербург



©   "Русская мысль", Париж,
N 4375, 06 сентября 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...