АСПЕКТЫ СОВРЕМЕННОГО МИРА

 

ПЕРЕСЕКАЯ
ВСЯЧЕСКИЕ ГРАНИЦЫ

Речь Томаса Венцловы


Сейны, 1 сентября 2001 года

Я уже месяца два нахожусь на Сувалщине, в полутора десятках километров от литовской границы. Пребывая в этом довольно экзотичном для поляка, Томас Венцлова но очень свойском для литовца уголке, я в известном смысле пересекаю границу времени, возвращаюсь в детство почти как у Пруста.

Мой отец родился недалеко отсюда, в четырех километрах от деревни Любавас (или Любово), уже по литовскую сторону. Впрочем, тогда не было ни литовской, ни польской стороны: границы не существовало. В 1919 г., когда в Любавасе хоронили моего деда Томаса Венцлову, умершего от тифа, граница все еще не была окончательно проложена. За Сувалщину воевали Литва и Польша. Обе страны, становясь на путь независимости после эпохи разделов, делили между собой наследие Речи Посполитой Обоих Народов. Бои, в которых принимал участие мой дядя, солдат молодой литовской армии, были ожесточенными: Сейны с окрестностями переходили из рук в руки чуть ли не тринадцать раз. В конце концов они стали частью польского государства, хотя литовцы здесь коренные жители и в ряде местностей составляют большинство. Между государствами опустилось что-то вроде «железного занавеса». Здешние литовцы были совершенно изолированы от соотечественников по другую сторону (то же происходило и с поляками, оставшимися по литовскую сторону). Об этом периоде напоминают могилы солдат обеих сторон, а также обиды и взаимная неприязнь, к сожалению, не до конца угасшие и 80 с лишним лет спустя.

Шестилетним мальчиком я прожил лето у родных отца близ Любаваса. Мы с матерью скрывались от немцев это долгая история. Помню точно такой же пейзаж, как здесь: поросшие лесом холмы, желобоватые долины, озера все совсем не такое, как в северной, равнинной и плодородной Сувалщине, тянущейся до самого Каунаса. Помню названия деревень: Рекетия, Тремпиняй, Салапераугис, Виштитис. Помню реку Шешупе, начинающуюся по ту сторону границы, и клубящиеся тучи, одинаковые по обе стороны, беспрепятственно странствующие через границу. Они с тех времен не изменились. Граница тогда, конечно, существовала, хотя обе страны находились под немецкой оккупаций; евреев убивали, литовцев выселяли на литовскую сторону. Полякам тоже приходилось нелегко.

После войны, уже в советское время, я возвращался в окрестности Любаваса не раз. Граница была на замке, польская сторона недоступна, как Америка или Луна. Позже я узнал, что ее удавалось пересекать литовским партизанам, пробивавшимся на Запад (некоторые погибли уже в Польше). В 1971 г. я попал в Варшаву и сразу устроил себе поездку в Сейны и Пунск, что, кстати, лучше было делать втайне. Я встретил здесь очень интересных людей. В те времена и позднее через эти места шла дорога конспиративной связи между Литвой и эмиграцией, связи, надо сказать, проникнутой страхом и взаимной подозрительностью.

Еще позже, после краха системы, засовы упали, но пересечение границы осталось почти таким же трудным: огромная разница в экономическом напряжении между Востоком и Западом и между Литвой и Польшей создавала немыслимые очереди, я таких не видывал никогда в жизни, ни в какой части света. Но и это кончилось.

За последние два месяца я пересекал этот порог, который столько лет выглядел непреодолимым барьером, примерно раз в неделю и затрачивал на это в худшем случае минут десять. Пожалуй, так оно и останется, разве что время, затраченное на пересечение, уменьшится до нуля.

Южная Сувалщина для литовца примерно то же, что Виленщина для поляка: питомник родимой культуры. Два года как рядом с собором в Сейнах стоит памятник Антанасу Баранаускасу, он же Антоний Барановский, епископу, который вдобавок был математиком, лингвистом и великим литовским поэтом (иногда его сравнивают с Мицкевичем). Кельи бывшего монастыря возле собора для меня что-то вроде кельи Конрада [из «Дзядов» Мицкевича. Пер.], ибо они хранят память о нескольких наших знаменитых писателях. На Замковой горе в Шурпилах, между двумя красивыми озерами, я не без удивления услышал, что как раз на дне одного из них происходит действие самой знаменитой литовской легенды о деревенской девушке Эгле, которая стала королевой ужей, а потом превратилась в ель. Впрочем, литовский фольклор и литовские обычаи сохранялись здесь лучше, чем в собственно Литве.

Пожалуй, лучше сохранился и традиционный тип литовца хозяйственного, сдержанного, невероятно упрямого, а упрямство наше главное национальное достоинство и главный национальный порок. Десять с лишним тысяч литовцев на Сувалщине меньшинство сплоченное, активное, которому, видимо, не грозит потеря национального облика, особенно теперь, когда можно без особых помех поддерживать отношения с матерью-родиной. Конечно, над ними тяготеет многолетняя изоляция и порожденные ею комплексы, возникновению которых содействовала и польская сторона.

Может быть, литовцы не всегда умеют спокойно и по-деловому говорить о своих проблемах а проблемы у них, как у всякого меньшинства, всегда останутся. Но, думаю, они этому научатся, а польская сторона научится удовлетворять их нужды, не оставляя места старым неприязням. История с памятником Баранаускасу неплохой тому пример. Много лет продолжалось сопротивление воздвижению памятника (несмотря на то, что Баранаускас был полонофилом!); и вот он все-таки стоит и доставляет Сейнам славу.

Я говорю о литовцах, потому что я литовец, но я понимаю, что Сувалщина не только польско-литовское пограничье. Этот край сформировали многие этнические и религиозные группы, в том числе русские староверы, евреи, белорусы, а в далеком прошлом балтийское племя ятвягов. С другой стороны, былое литовское пограничье тянется дальше на запад и север в сторону Мазурских озер и Кенигсберга-Калининграда. В Кенигсберге литовцы впервые познакомились с изобретением Гутенберга. В нескольких десятках километров от Сейн по немецкую, а ныне российскую сторону жил и умер Кристионас Донелайтис, величайший литовский поэт XVIII века, а может быть, и всех времен. Когда Муравьев-вешатель запретил печатать литовские книги латиницей, из Восточной Пруссии в Литву в течение сорока лет шла нелегальная литература, сильно напоминающая самиздат коммунистического периода. На ней воспиталось несколько поколений, которые потом определяли судьбу Литвы. На польско-литовском пограничье действовали редакторы и распространители этой литературы памятник одному из них стоит в Польше, близ Пунска. Память об этом часть, притом одна из важнейших, литовского национального самосознания.

В сегодняшней Калининградской области на протяжении нескольких десятилетий эту память старались изгладить как, впрочем, и всю память о прошлом этого края и его необычной цивилизации. Это меняется, хотя и очень медленно: в последнее время я встречаю в Калининграде людей, которые понимают, что история этого анклава не начинается со Сталина и на нем не кончается. Во всяком случае я сейчас не мог бы умолчать о так называемой Малой Литве, близкой к Сувалщине.

Я говорю тут как будто от имени всей этой пограничной территории, которая так много значила в истории моего народа, да и нескольких соседних. Но я не считаю, что обладаю на это каким-то особым правом. Я испытываю сегодня смущение и неловкость, потому что мне не кажется, что я заслуживаю почетного звания «Человека пограничья». Я вообще предпочитаю частную судьбу стихотворца и филолога судьбе общественной. Но все же так получилось, что на пограничье я находился многократно а может, и всегда, притом часто по ту сторону, которую многие считали неправильной.

Речь идет не только о детских воспоминаниях с Сувалщины. Я родился в Клайпеде, которая в известном смысле может считаться продолжением Восточной Пруссии, самую же важную часть своей жизни провел в Вильнюсе а Виленщина, как я уже говорил, много общего имеет с Сувалщиной. Все эти места пограничье, там всегда существовали смеси, амальгамы языков и верований, от которых зависела и продолжает зависеть их необычность.

Из Вильнюса я поехал в Россию, потом в Польшу, в конце концов в США. И каждый раз это было пересечение порога: я менял контекст своей жизни, языковое окружение и в то же время старался сохранить память о том, что испытал и усвоил раньше. Это давало двойную или даже тройную перспективу, возможность оценки одной традиции под углом другой, одного языка под углом другого, что всегда полезно. Может быть, я научился понимать чужую точку зрения в исторических спорах, что обычно не самая сильная сторона литовцев (да и поляков). Потом я стал «глобтроттером», что означает переход десятков и сотен границ. Для меня это важное переживание. Пожалуй, именно потому, что с детства я знал: это процедура трудная, запретная а то, что запретно, возбуждает, бросает вызов.

Юрий Лотман, которого я считаю своим учителем, говаривал, что пересечение некоторой границы, порога или барьера и составляет событие, т.е. самое малое и основное звено той цепи, каковой является каждое повествование. Человеческая жизнь это тоже повествование. Речь идет, конечно, не только о пересечении географических границ: это могут быть социальные и другие, в том числе временные, границы, а в конце самая важная из всех границ: между жизнью и смертью. Не слишком давно все мы пересекли необычную границу во времени между тоталитарным и посттоталитарным порядком. Некоторые из нас сделали это раньше других опередили свое время, создавая островки свободы, в мире, где большинство приспособилось к неволе.

Думаю, что центр «Пограничье», корни которого уходят как раз в эти островки свободы, может сыграть важную роль в сегодняшнем свободном или стремящемся к свободе мире. Глобальное настоящее это одно большое пограничье: бытие в нем заставляет неустанно пересекать границы, неустанно преодолевать изоляцию. Это отнюдь не обязательно означает монотонность: границы останутся всегда, в этом очарование мира, но, понадеемся, никогда они не станут тоталитарным абсолютом.

Каждый знает, что пограничные ситуации плодотворны; однако они могут приводить к раздорам и даже к жгучей ненависти, к попыткам укрепить существующие границы и воздвигнуть новые. Примеров, к сожалению, немало может быть, даже особенно много на нашем центральноевропейском участке глобального мира. Но мы можем стараться противостоять этому. Я постараюсь это делать вместе со всеми вами.

Перевод с польского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4375, 06 сентября 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...