ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Открытое письмо

автору книги:

Людмила Штерн. Бродский: Ося, Иосиф, Joseph.
М., «Независимая газета», 2001.

У меня нет права обратиться «Дорогая Людмила!» мы виделись не более двух раз, поэтому обращение смахивает на начало строфы из пушкинской поэмы: «Людмила!»

Смысл этого послания простой: я хочу сказать спасибо за эту книгу. Менее всего за легкость и мудрое веселье слога, благодаря которому книгу несомненно проглотит запоем даже дикарь, не знакомый с именем Бродского, но знакомый с кириллицей: ваше владение инструментом для вас не секрет. Более всего за то, что придает этому инструменту звучание не меди и кимвала, а человеческого голоса; за то, что уберегает этот голос от неверной ноты; за то, что подсказало назвать книгу именно так, как она названа: такие подсказки делает только любовь. Имена тех, кого мы любим, мы все время повторяем почти бессознательно вот и у вас на обложке это троекратное, единственно верное «Ося, Иосиф, Joseph». Я понимаю, конечно, что этот повтор обозначение времени и статуса, но мне дороже скрытый план.

Самое удивительное в книге вот что. Вы очень много рассказали о себе, и автопортрет вышел такого свойства, что я горько пожалела, что там, где мы познакомились, в редакции журнала «Звезда», на конференции по поводу 50-летия Бродского, у меня не нашлось повода продолжить знакомство. Удивительно не то, что вы присутствуете в собственных воспоминаниях о поэте, а то, что Бродский присутствуете не для себя. Воспоминаний и даже интервью, изготовленных по схеме «Я и Бродский», существует море; иногда фигура автора мелькает нарочито скромной тенью: мол, я тут ни при чем, а все равно тончайший запах ложного побуждения (не исполнения даже, а именно побуждения!) разливается по всему тексту, как запах подгоревшей каши по квартире. Вы же сделали Людмилу Штерн полнокровным персонажем текста, но вот ведь ни разу, ни одной репликой, ни одним суждением персонаж этот не возбуждает подозрения в чистоте авторских намерений. Вы действительно говорите о Бродском, а не о себе, даже когда описываете своего мужа, маму, свою ленинградскую гостиную или место работы.

И когда касаетесь любого из тех, кто появляется на ваших страницах. Конечно, я смотрю на все, рассказанное вами, из настоящего далека: о существовании поэта Бродского, за что-то выдворенного из страны, я узнала лет в 15-16, на мою долю достались, увы, только слепые машинописные копии «Писем к римскому другу» и «Новых стансов к Августе». Я понимаю, что многие из «приближенных ко двору», прочитав эту книгу, наверняка за что-нибудь (мне со стороны все равно не понять, за что) обиделись на вас, но ведь это внутренние дела, правда? Они когда-нибудь перемелются, а читателю и сейчас до них дела нет ему останется живая книга, живой Бродский. И те, кто его окружает теперь уже навеки и по отношению к кому вы, на мой сторонний взгляд, тоже не допустили ни одной бестактности, нигде не перешли дозволенной черты. Дело даже не в том, что вы никого не судите, не пересказываете сплетен, вы (в этих воспоминаниях, по крайней мере) действительно не позволяете себе плохо думать о людях.

Знаете, я в последнее время ловлю себя на том, что по поводу книг (картин, скульптур и т.д.) решаю основной детский вопрос: эта книга (картина, скульптура и т.д.) злая или добрая? Ваша книга добрая. И взгляд добрый, несмотря на всю его трезвость и ироничность. Без этих качеств вряд ли вам так удалось бы полотно эпохи. Вот вы рассказываете смешно до слез, как юный Бродский стучит головой Наймана о стол для пинг-понга с криком: «Человек испытывает страх смерти потому, что он отчужден от Бога... Это результат нашей раздельности, покинутости и тотального одиночества. Неужели ты не можешь понять такую элементарную вещь?» и я понимаю, что эпоха ушла безвозвратно, что сейчас никто уже не будет стучать о стол для пинг-понга ничьей головой, чтобы доказывать нечто подобное. Вот вы пишете об интеллектуальных и кулинарных пирах Геннадия Шмакова, о привычках Барышникова, о Либерманах и Либермании и становится ясно: ХХ век истек.

В самом начале вы иронизируете: сколько у Бродского после смерти развелось «близких друзей». Как ни странно, мне не раз приходилось слышать гадости о Бродском именно от тех, о ком я потом узнавала (обычно из печати), что они и есть его близкие друзья, может, еще и поэтому я болезненно реагирую на всякие критические суждения о нем, сделанные как бы «накоротке». Вы совсем не обожествляете того, с кем вы действительно дружили, подтруниваете над его бестактностями, промахами, безапелляционностью суждений, рассказываете об обидах и ссорах, где он, как явствует из повествования, бывает совершенно не прав, забывчив, заносчив, но в ваших словах всегда разлита такая неподдельная теплота, что в ее лучах любые обиды, любые наблюдения, любая ирония приобретают иное качество. Все эти тяжелые металлы дружба превращает в золото алхимия сердца творит чудеса.

Глупо скрывать: для меня настоящий подарок, что вы, оказывается, в кипе других газет привезли Бродскому и юбилейный номер «Невского времени» с поздравлением Самуила Лурье и моими стихами «На возможный приезд Бродского». Дело не в тщеславии, а как раз наоборот в чувстве унижения и обиды оттого, что мне всем пришлось вырасти, жить, дышать не просто в разных странах на разных сторонах Земли с тем, кто (для меня в этом не может быть сомнения) сформировал русскую поэтическую речь последней четверти века. Бродский во многих интервью любил повторять о благотворности комплекса европейской неполноценности, которым мы все наделены от рождения, так вот, у меня к нему прибавился комплекс, если можно так выразиться, «бродской» неполноценности горестное сознание отсутствия того, кто важнее всех, непоправимое зияние, которое всегда с тех самых слепых машинописных листочков было рядом. Такое зияние, ощущавшееся, наверное, не только мной, трудно назвать благотворным. Невозможность дышать одним воздухом с поэтом, который есть голос времени, нерв времени, смысл времени, оправдание времени, для народа беда, пусть и заслуженная.

Вы дали мне возможность, которой у меня не было бы иначе, хотя бы символически прикоснуться к тому, кого я увы! не имею права называть ни одним из тех трех имен, которыми названа ваша книга; дали дотронуться через океан до края одежд того, кого я называю Прекрасный Иосиф. Вы, верно, улыбнетесь оттого, что письмо вышло слегка старомодным и высокопарным, но ведь правда, он и есть Прекрасный Иосиф, проданный своими же братьями в Египет; чем его история не библейская?

Но эта благодарность уже совсем отдельная, слишком личная. Спасибо за книгу, которую не хочется закрывать словно отпускать от себя дорогого гостя, с которым не успел наговориться. Но главное спасибо за любовь к Прекрасному Иосифу, особенно сейчас, когда книги его сыплются на прилавки, как августовские яблоки, а около прилавков возникают знатоки поэзии, считающие хорошим тоном пожимать плечами мол, не понимаю, и что все так носятся с этими стихами?.. Спасибо. Своим теплом вы немного согрели холодный перекресток времени и пространства, на котором нам выпало стоять.

ТАТЬЯНА ВОЛЬТСКАЯ


Санкт-Петербург



©   "Русская мысль", Париж,
N 4375, 06 сентября 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...