МИР ИСКУССТВА

 

Танец жизни

Несостоявшееся интервью
с Михаилом Барышниковым

В середине 70-х 24-летний солист Кировского театра оперы и балета Михаил Барышников покинул Россию, гонимый жаждой свободы и любопытством: а что там, за «железным занавесом»? Барышников Спустя два с половиной десятилетия, завоевав все мыслимые и немыслимые титулы и награды в Америке, одержимый все той же жаждой, он решил оглянуться назад. В основу постановки легли работы семи хореографов 60-х годов, перевернувших представление о современном танце.

Триша Браун, Люсинда Чайлдс, Симоне Форти, Дэвид Гордон, Дебора Хей, Стив Пакстон и Ивонна Рейнер вошли в историю танца как представители «Джадсон данс-театра» (по названию мемориальной церкви на Вашингтон-сквер в Нью-Йорке), где они эпатировали публику своими хеппенингами. То был час рождения нового, минималистского, концептуального танца, в котором стирались рамки между будничной жизнью и искусством, между обученными и необученными танцорами. Первые постмодернисты оказали революционное влияние на дальнейшее развитие танцевального искусства. Каждый из них пошел дальше своим неповторимым индивидуальным путем.

Барышников бережно собрал воедино и представил на суд зрителя самое ценное, что они открыли миру: достойную безграничного восхищения красоту естественных движений, серьезность но ни в коем случае не святую неприкосновенность, а скорее откровение и непосредственность рождения творческого процесса, скепсис по отношению к истине в последней инстанции и, наконец, веру в суверенность и совершенство человеческого тела.

Новое это хорошо забытое старое. Барышников пригласил семь танцоров и, конечно, несколько переработал хореографию 30-40-летней давности. И все же, внимая артистам на сцене, отчетливо понимаешь, как должна была ужасаться тогдашняя публика, привыкшая к четким правилам и помпезным атрибутам развлекательного шоу...

Действо началось задолго до третьего звонка. Потягивая шампанское в просторном фойе свежеотремонтированного театра «Хаус дер Берлинер фестшпиле», зрители то и дело недоуменно переступали через сидящих в позе лотоса танцоров, а на сцене уже давно кружилась в молекулярном вихре гроздь стремительных тел. Без всякого перехода жизнь плавно переросла в танец. На сцене танцевало всё: грациозно летающие подушки и кокетливо надеваемые через голову складные стулья, овощные пакеты, бигуди, вдруг превращающиеся в ослепительную корону, и даже мочалки для мытья посуды. Звук и музыка, неразрывная часть танца, подчинялись своим, только им ведомым, хореографическим законам. В чудесной, нежной, абстрактно-ассоциативной композиции «Whizz» звучит лишь тиканье часов, убыстряющееся, замедляющееся, пропадающее и просыпающееся вновь. «Это они о жизни», сказала бы моя мудрая бабушка.

В «Talking Solo» танцор декламирует эссе Набокова о превращении кокона в бабочку. И вот перед нашими глазами живой мотылек, хотя слов артиста было вовсе не разобрать! Иногда музыка настолько еле уловима, что не знаешь толком, слышишь ты или только мерещится. Иногда она отсутствует вовсе, и тишина становится весомым, ощутимым компонентом жизни.

И всё-таки: есть правда в ногах! Изначальная. Лейтмотив вечера поступь. Походка человека. В композиции «Flat» Барышников просто шагает по кругу. Снимает пиджак, навешивая его липучкой на грудь, снимает белую рубашку за левое плечо, снимает брюки за правое. Человек носит одежду, как елка гирлянды. Потому что одежда несущественна. Важен человек. Как он ходит. Как он танцует. Где граница?!

Некоронованные звезды вечера 50 берлинцев, не-танцоров, «аранжированные» Барышниковым. В первом отделении в одном из номеров они просто проходят один за другим через сцену. Останавливаясь. Присаживаясь на мгновение. Худые и толстые, молодые и старые, случайные прохожие. Незадолго до конца спектакля те же прохожие вышагивают гуськом, такт в такт, под величественную «Баядерку». Мороз пробегает по коже, борясь с припадками гомерического хохота: пара степенных дам и прытких молодцев не в состоянии удержать элементарный ритм раз-два, левой-правой... Но идут с горделивой осанкой и по-своему естественны и прекрасны!

Народное шествие сменяется вдруг финальным «Кончерто» на музыку Генрика Гурецкого, где магистр и семь прекрасных тел взмывают ввысь скрипичными ключами, одухотворенной материей. Танец неземной полет плоти. Колдовство...

Спустя час я сижу у итальянца за углом и веду почти эротический диалог с затылком мастера. Эта крепко посаженная голова, эти хрупко-упругие мальчишеские плечи, то и дело массируемые заботливыми руками танцовщиц, эта несказанной прямизны спина, и нескончаемая сигара меж бесконечных пальцев, и неуменьшающийся рубиновый глоток вина в бокале, эта лукавая улыбка направо, чуть усталая шутка налево танцующий центр вселенной за ночным столиком у итальянца сказали мне больше, чем любое интервью.

И здесь, в ожидании десерта, он танцевал. Для меня. Читатель мне, быть может, не простит несостоявшегося интервью. Поймет меня: шальная девчонка, впервые в жизни влюбившаяся и снедаемая страстью к объекту вожделения, сгорая от переполнивших сердце чувств, ни за что на свете не решающаяся подойти к кумиру! Танец жизни.

ИРИНА КОРНЕЕВА


Берлин



©   "Русская мысль", Париж,
N 4375, 06 сентября 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...