ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Самуил Лурье

В пустыне, на берегу Тьмы

Перечитывая «Анчар»

(Из цикла «Трактаты для А.»)
Окончание. Начало см.: «РМ» N 4376 за 13.09.2001.

Но все-таки не Бог сотворил Анчара! Или, во всяком случае, не вместе с прочей растительностью, не во вторник, не сразу после неба и земли. Анчар проник в программу не ранее третьего дня когда решалась проблема освещения:

«И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды...

...И увидел Бог, что это хорошо».

А впоследствии оказалось, что большее светило нагревает планету неравномерно. Астрофизика прижала биологию. Природа в борьбе с климатом водрузила над пустыней древо яда как бы из воспламененного солнцем песка... Не желчью ли рвет собаку, издыхающую от бешенства от водобоязни?

Пушкин переменил «пламенных» на «жаждущих»:

и вся фраза перестроилась под тяжестью неустойчивого причастия, точно только этого звука библейского и ждала: жадная и жалкая чахлая и скупая.

Тень Апокалипсиса исчезла, связь роковых феноменов установилась, и проступил рисунок инверсии: гнев степей.

Пушкин, без сомнения, заметил и рассердился, что стих двоится в глазах. Вымарал было гнев. Переменил на зной:

Ведь в сущности-то сочинял про жару. Про жарищу в Африке точно какой-нибудь в конце века Дядя Ваня.

Кошмар сосны о пальме (Гейне только что написал, да кто же читает по-немецки, а Лермонтов переведет лет через тринадцать). Кому какая пустыня выпала. На версты и версты кругом безжизненный прах: рыхлая вода. И пальма или баобаб? в общем, древо яда наведено морозом на оконном стекле. Как жарко поцелуй пылает на морозе! Как дева юная свежа в пыли снегов! Дом стоял на берегу Тьмы, замерзшей реки: одноэтажный, с колоннами из корабельных сосен. Комнаты глубокие, потолки низкие. Днем превесело: три барышни да еще мамаша. Но по ночам не до них, знаете ли:

На записке дата 3 ноября. (Год, понятно, 1828). Под «Анчаром» 9 ноября.

Диктатура якобы пролетариата распорядилась включить эти стихи в детскую диету исключительно ради Двадцать первой строки:

ну, и Двадцать второй. За поразительное сходство с обрывком пропагандистского клише. Это же политическая формула несправедливости: «эксплуатация человека человеком». Знайте, милые крошки, что до 1917 года весь мир жил по этой формуле, на нашем лишь Архипелаге отмененной, вот и Пушкин подтверждает.

Действительно на Двадцать первой строке история Смерти переходит в историю Глупости. Но замечаешь это позже в Двадцать третьей:

Мы еще не понимаем, что в этой-то самой строке один из двоих и становится рабом (и этот новый статус подчеркнут аллитерацией), но кого хоть однажды не царапнул вопрос: а чего это он такой послушный? трус или, наоборот, герой? Туда и тигр нейдет, а он без колебаний только потому что взглянули как-то особенно; подумаешь, взгляд...

Хотя это, наверное, так только сказано, для эффектной сестры таланта: властным взглядом. Что они, телепаты глухонемые? Наверняка маршрут экспедиции был заранее оговорен. А пресловутый взгляд сработал вроде стартового пистолета.

И «человека человек» игра слов, риторический оборот, упрощенное уравнение. За спиной у типа, умеющего так убедительно смотреть, всегда маячит кто-нибудь еще. Как в «Сказке о рыбаке и рыбке»: на плечах топорики держат. Кремневые, не кремневые, главное, чисто конкретные. Тут попробуй не потеки.

Но все эти наши предположения рассыпаются в предпоследней строфе:

Чувствуете ли вы, какую насмешку, донельзя презрительную, подсказывает рифма? Нет? Скажите тогда: что позабыл этот царь или там князь под сводом шалаша? Зашел проведать умирающего раба как демократ и гуманист? Или такое нетерпение любопытства: недоспал, не позавтракал, прибежал за образцами самолично, не доверяя никому, на властный взгляд больше не полагаясь?

Что ж, допустим. Ну а путешественник-то наш отважно-послушный как посмел отнести секретные материалы по месту жительства? Ведь несомненно, что властным взглядом ясно было предписано: доставить в собственные руки. Не явился тотчас по прибытии в резиденцию вождя? Это же бунт и преступная халатность, никаким плохим самочувствием не оправдать. Чаадаев за подобное промедление поплатился отставкой.

То есть в задаче спрашивается: чей шалаш и где дворец?

Ответ: речь идет об одном и том же архитектурном сооружении. Дворец представляет собою хижину.

(В «Капитанской дочке», начатой лет через пять: «Нас привели прямо к избе, стоявшей на углу перекрестка. У ворот стояло несколько винных бочек и две пушки. "Вот и дворец" сказал один из мужиков; "сейчас об вас доложим". Он вошел в избу».)

Каменный век, лыковая лачуга.

Такой, представьте, ад в шалаше.

Два несчастных дикаря. Один возомнил себя Робинзоном и послал добровольного Пятницу за смертью. Став единственным обладателем боевого отравляющего вещества, сделался на наших глазах, при нас, в этом самом шалаше, в этой самой строке, непобедимым владыкой. На полет стрелы вокруг никого, а дальше чуждые пределы. Этот пассионарный дебил царь или там князь шести соток раскаленного песка на краю света, от Анчара верстах в двадцати: день туда, ночь обратно.

Владыка лыка.

Мы расстаемся навсегда после предпринятой им биологической атаки: успешно распространил смертоносную инфекцию. Неизбежно умрет, скажем, к вечеру: из листьев Анчара веников не вяжут. Так что жанр этого стихотворения басня. О любви к рабству. О любви к гибели. Быть может, и просто о любви. О жаре. О механизме распространения самиздата и вируса.

Пушкин в этом году все недомогал. Жаловался приятелям на «нынешнее состоянье моего Благонамеренного, о коем можно сказать тоже, что было сказано о его печатном тезке: ей-ей намерение благое, да исполнение плохое». Винил некую Софью Остафьевну: за скверный, надо думать, санитарный контроль в столичном центре холостого досуга. Ну, а в Третьем отделении стихи поняли, как всегда: как в советской школе. Почуяли клеветнические измышления, порочащие общественный и государственный строй. Извольте доказать, милостивый государь, что вы не антикрепостник, не правозащитник презренный! Пушкин возражал: «...обвинения в примениях <sic> и подрозумениях не имеют ни границ ни оправданий, [ибо] если под [именем] слов. дерево будут разуметь конституцию, а под [именем] словом стрела <свободу> Самодержавие ».

Удивительней другое. Как известно, неандертальцы, подобно динозаврам, вымерли без объяснения причин. Череп последнего найден в Замбии, в пещере, на уступе. Этот человек, по старинке именуемый родезийским, умер 30 тысяч лет назад, совсем один. И властный ли был у него взгляд попробуй теперь узнай.

С тех пор в ход пошли кроманьонцы.

И то сказать, Адам был неудачная модель: лицо без подбородка, покатый лоб, выступающие надбровные дуги. Правда, объем мозга не уступал современному, и на закате палеолита неандертальский ВПК пришел к удачным разработкам: изобретение лука сильно способствовало прогрессу. Но в смысле внешности кроманьонцы не в пример симпатичней: почти как мы.

Так вот: Пушкин, конечно же, про человека из этой пещеры Брокен-Хилл не знал и знать ни в коем случае не мог. Как же примерещилась ему ни с того ни с сего подобная история?

И отчего в этом стихотворении, таком на вид простодушном, звук столь необыкновенной силы: как бы голос трубы над пустыней верней, как бы трубный глас?


Санкт-Петербург



©   "Русская мысль", Париж,
N 4377, 20 сентября 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...