ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Ирина Макарова-Вышеславская

Из воспоминаний районного памятника

Много есть всяких воспоминаний, в том числе и не только человеческих. Известны, например, воспоминания собаки, а также коня по имени Холстомер. Так почему бы и мне, обычному памятнику, не рассказать о судьбе моей? памяьтник

Хоть для памятника я и молод, что-то около шестидесяти, но являюсь главной достопримечательностью и стою в самом центре нашего городка Борянска. Раз я памятник, то это немаловажно, кого я представляю. А представляю я, как вы уже сами догадались, Владимира Ильича Ленина, он же Ульянов.

Уроженец я не местный, а питерский. Кто меня изначально изваял, я не знаю. Это, как теперь говорят, преднатальное развитие. А отформован я был в формовочных мастерских Ленинградского художественного фонда вместе с десятками моих близнецов. Мы стояли отдельным табунком одни только головы с плечами. Рядом были наши ноги, а в конце двора туловища и руки.

Тут же расположился табун очень на нас похожих собратьев, но они отличались от нас некоторыми подробностями. Дело в том, что Ленин, которого я представляю, иногда бывал в кепке, а иногда без. И потом еще важно: иногда он кепку держал в левой руке, а иногда в правой. Вы не удивляйтесь, я знаю, что даже в старину на иконах святой Николай Угодник, например, иногда в шапочке, а иногда без и это тоже очень важно.

Так вот я из тех, что без кепки, а кепку держу в левой руке, а правой показываю куда-то перед собой. Пока я жил на формовочном дворе, я не знал, куда я показываю, и тут были всякие волнения. Ходили слухи, что все зависит от тех, кто нас устанавливает и что среди этих устанавливающих царит полная неразбериха.

Одни мои собратья показывают на вокзал, другие, наоборот, от вокзала. Некоторые на почту, иные на аптеку и так далее. А бывают жуткие случаи, что и на туалет или баню. Несмотря на эти волнения жизнь на формовочном дворе была простая и веселая, как всегда бывает в детстве.

Помню, наши лбы грело весеннее солнышко, рабочие-формовщики спрятались между нас, мне на лоб поставили бутылку, рядом, поверх среза на ногах, положили газетку с тюлькой, и так хорошо было, выпивали они на троих, и я с ними был, и денек чудный... Да, пронеслось все это, и стою я на пьедестале вот уже полвека...

Так вот завернули меня однажды в рогожу, опять же по частям, и повезли куда-то далеко с родного двора, как оказалось потом в глухомань среди болот и лесов, в Борянск.

Там два рабочих, что прибыли со мною, собрали наконец вместе все мои части и стали ругаться, кому идти за водкой. И тут только я осознал, что стою на пьедестале довольно высоком из гранита и даже делаю на нем шаг вперед. А рука моя правая указывает передо мною, но куда еще не знал, а кепка, она зажата в левой. Затем накрыли меня простыней.

И вот слышу духовая музыка. Шум, грохот. Кто-то важным и занудным голосом речь говорит. Выкрикивает всякое. Сквозь простынь до меня доносится: «Большая честь!», «Ответим!», «Выполним!», «Перевыполним!»... Дети плачут, собаки лают. Тут стянули с меня простыню, и увидел я наконец свет Божий, вернее его уголок, для меня предназначенный. Детишки симпатичные честь отдавали, аплодисменты, потом опять речи, потом стая галок прилетела, музыка заиграла, и кончилось все.

И вот стою я на пьедестале и местность изучаю. Большая площадь вокруг, пыльная, без асфальта, с выдолбинами. Позади что-то вроде сквера с елками и какая-то куцая часовня. Справа мост через речку и дом двухэтажный, вроде старый, но содержится неплохо, скорей всего начальство там. А впереди бескрайний пустырь с вытоптанной травой, и вот туда я и показываю. Интересно, это зачем же? Но через три дня была пятница, и весь пустырь заполнился людьми и лошадьми. Прямо с подвод торговали картошкой в мешках. Бабы с лукошками и ведрами продавали клюкву и бруснику. Грибы вязками. Топоры, грабли, ну и все такое. Тут-то и понял я, что показываю на базар.

И потянулись десятилетия на пьедестале... Оно бы и неплохо, если бы не климат. Климат тут собачий. В основном снег или дождь. А летом пыль. Очень-очень завидовал я теперь простым бюстам. Они ведь обычно в помещениях установлены. А на что мне эти ноги и кепка? Да и пьедестал зачем?

Но все же почет был. Два раза в год весной и осенью цветы возлагали. Еще детишек собирали вокруг и галстуки им красные повязывали, а мне опять цветы. Особенно утешали молодожены: букетик положат и всегда фотографию делают. И вот я с ними, и рука моя над ними, вроде я их благословляю.

Так вот и стоял я, жизнь с пьедестала наблюдал.

Помню, в семидесятых вдруг решили базар этот сделать цивилизованным и из большущих блоков построили универмаг. И получилось, что я показываю на этот универмаг. Ну ладно, показываю. Но климат собачий. И мне-то худо, а универмаг со своими блоками и вовсе не выдерживает. Каких-то 18 лет прошло, и он рассыпаться стал, как рафинадный. А базар все равно есть, только за этой руиной-универмагом как бы прячется.

Еще в семидесятых стали «жигуленки» и «москвичи» появляться. Замурзанные такие, по бездорожью-то как им приходится. И вот вокруг меня они парковаться стали, и я среди них и над ними, как предводитель. И показываю на базар. А они на базар и приехали. Так что все правильно.

Так и шла моя жизнь размеренно, в страданиях от холода и жары, а также от птиц и собак эти гадили на пьедестал и на голову, но в почете. Кроме меня и памятников-то не было в округе. Только по дорогам фигуры Неизвестных Солдат.

Но в начале девяностых годов одним махом поменялось все. Начальство местное меня предало; ни цветов, ни речей больше. А те, кто раньше речи говорил, теперь позади меня в часовню шмыгают и лбы себе крестят, как раньше старушенции.

Теперь уж я рад был, что не бюст и что на улице стою. Бюсты все из помещений повыбрасывали и вывески на этих зданиях поменяли. Слухи тревожные стали доходить, что, мол, собратьев моих в дальних краях и больших городах с пьедесталов сбрасывают. Очень боязно тогда было, и остро мечтал я быть Пушкиным, или Матерью-Родиной, или хотя бы Неизвестным Солдатом, даром что их серебрянкой каждый год красят, чтоб не развалились.

Но прошло с тех пор уже 10 лет, и никто меня не тронул.

По-прежнему стою я посреди городка на самом видном месте. По-прежнему вороны, собаки и снег.

Торговля уже весь пустырь за универмагом занимает, и вокруг универмага, и перед универмагом, то есть прямо передо мной. И в базарный день вокруг меня сплошь машины, грузовики и даже автобусы. Значит, правильно меня установили, правильное направление я показываю.

А молодожены мне верны остались. Как и раньше, фотографируются со мной. Да и с кем им фотографироваться? Кто здесь еще кроме меня есть?

И чувствую я, что простою еще сотню-другую лет, если только климат выдержу.

А по ночам, при свете фонаря, то есть лампочки моего дорогого Ильича, я мечтаю. И знаете о чем? Я мечтаю о коне.

Ну что за памятник без коня? А нам, когда нас делали, никому коня не давали, только кепки эти идиотские.

А как было бы прекрасно: я на коне, и рука вперед, и на базар въезжаю. Вот это была бы площадь! Вот это был бы Борянск!

Антиб (Франция)



©   "Русская мысль", Париж,
N 4378, 27 сентября 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...