ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

«Я очень частный человек»

Беседа с поэтессой Ириной Машинской

Да. Это был очень осознанный выбор, связанный с двумя причинами: в первую очередь с моим упрямством, потому что я не хотела следовать желанию моих родителей (папа и дедушка заканчивали соответственно МАРХИ и ВХУТЕМАС, и мне тоже было назначено быть архитектором). А во-вторых... мое детство прошло у Колхозной площади, то есть в самом центре большого города. Но, знаете, городской ребенок, даже не имея дачи, начинает где-то на газонах ощущать землю вот у меня появилось такое первое чувство земли и еще мне попалась старая немецкая книга XIX века по географии, называлось это «землеведение» тогда. И я была потрясена. Я помню чувство, такое же, как я испытываю, когда я читаю хорошие стихи... это непонятное волнение, которое я ощутила при взгляде на рисунок, изображавший, как гора превращается в равнину, а потом снова становится горой. Вот в этот момент что-то произошло, и потом стремление стало осознанным.

Ну, это началось намного раньше, лет в пять...

Я не хотела находиться в среде гуманитарной, потому что я не чувствовала в себе сил сдавать, например, историю со всяческими ее особенностями того времени: это была вторая половина 70-х, и я должна была, ну, скажем, больше врать, чем мне хотелось. В Литературный институт... во-первых, я была уверена, что меня не возьмут, во-вторых, мне не казалось, что это нужно для того, чтобы писать стихи. Это наверняка хорошо для того, чтобы печататься, я так и и не печаталась и никогда не имела литературной среды, но я рада, что меня не учили «слагать»... Вся моя литературная жизнь происходила дома, читателями моими были мама и папа, потом муж. Какой-то был момент, когда три года существовало некое объединение, которое называлось литературная студия «Сокольники», но она была скорее не литературной, а историко-культурной. Руководил ею Евгений Соломонович Винников, журналист и знаток культуры, в частности индийской... Такого рода вещи часто превращаются просто в соединение нескольких близких людей, которое потом перерастает в дружбу, это просто чисто человеческие связи. Вот это было. Потом это распалось. А кроме того, был один учебный год, когда я ушла из всех наукоподобных учреждений и пошла вести литературную студию. На самом деле я пришла и сказала:

И, по-моему, у меня была даже бумажка соответствующая, благодаря этой литературной студии... после кошмарных мучений какой-то листочек мятый, где было сказано, что я имею на это право. И у меня даже есть несколько чудных учеников, которые, как ни смешно, за этот год образовались. Один из них, Максим Скворцов, только что издал роман, я его, правда, еще не читала. А потом родилась моя дочь, мы уехали за город, и все кончилось.

Может быть, они и были, просто я о них не знала. Нет, конечно, существовали, уже в 70-80-х собирались люди, существовал клуб «Поэзия», существовали собрания у Айзенберга, но я абсолютно никого не знала из этих людей, была в стороне, да я и была моложе многих из них... Хотя в моем поколении, наверное, тоже были, но я их просто не знала...

Наверное, дает. Я не горжусь тем, что я его не искала. Это определенного рода какая-то инертность, лень. А возможно, это просто мое свойство... я очень частный человек...

Ну конечно, например, «Конек-горбунок». Когда человек, читает: «Встань передо мной, как лист перед травой», он, я думаю, испытывает какое-то странное чувство: как это так, две такие строчки простые, а у тебя волосы встают дыбом... «Как лист перед травой...» Естественно, переходя к более сознательным временам, Цветаева, как у большинства девочек определенного рода, и Пастернак в то время был... Мандельштам намного позже... XIX век еще позже, причем намного больше Пушкин, чем, скажем, Баратынский, который сейчас много для меня значит... и Батюшков раньше, чем Баратынский. А потом появился Бродский, и я опять же из того же упрямства, не хотела читать Бродского, потому что его все читали и мне норовили его цитировать... Но это пока я не прочла сама первое стихотворение и тогда все уже было решено.

Я надеюсь, что не отражаются впрямую, но, думаю, сказать, что на тебя никто не влиял, это смешно, это все равно что сказать, что ты родился в колбе, правда? Я не думаю, что литература это какой-то поступательный процесс, но происходит постоянное впитывание. Это тоже похоже на ландшафт, когда туда все попадает: и пыльца, и гора разрушившаяся, и непонятные какие-то породы, которые неизвестно чем были, но они уже есть, они включены, все включено одно в другое... Я стараюсь цитировать меньше, чем тянет, но, к сожалению, это получается пока что больше, чем мне хочется.

Понимаете, человек, который учился на географическом факультете, как правило, не приобретает никакой специальности. Из 200 человек моего курса, по-моему, только двое работают хоть как-то в связи с тем, чему нас учили. Но мне кажется, что после одного года учебы на этом факультете и одной хотя бы полевой практики, когда ты стоишь перед срезом почвы и видишь эти слои, твое мировоззрение уже в каком-то смысле заложено. Я думаю, что это меня очень сильно поддерживало, и я очень благодарна этому. Я думаю, что для большинства людей важно видеть линию горизонта, и то, что в городе ее не видно, это беда, которую мы часто не осознаем. Но вот это иллюзорное ощущение - чувство, что ты понимаешь, как работает все это, при том что, конечно, мы не понимаем и никогда не узнаем... но, по крайней мере, намек на понимание...

...и причастности, да, то, что ты чувствуешь себя частью всего этого живого, и ты уже никогда не сможешь теперь сказать, что «я все... раскладываться не стоит».

Я не уверена, что где-нибудь, скажем, в Зимбабве я бы чувствовала себя дома. Наверное, есть какие-то для каждого человека свои пределы: кто-то как раз в джунглях вдруг оказывается в своей ситуации, а кто-то -- нет. Вот это географическое, ландшафтное видение мира, ощущение себя частью Земли, наверное, помогает удерживаться на поверхности. Может быть, мне повезло, но у меня возникло чувство дома там, где я живу. Я думаю, что для эмиграции, как и для самоубийства, никогда нет одной причины. Так нет и одной для всех, кто уехал, темы ностальгической, а есть то, что мы условно называем ностальгией, скажем, или то, что мы условно называем домом.

Я думаю, что это легенда огромная про американский образ мыслей..

Она такая разная внутри себя, Америка такая огромная страна... Есть несколько легенд, несколько устойчивых, высокомерных клише в отношении Америки, и ваш вопрос отражает взгляд отсюда, что вот есть такой образ мыслей, что в Америке, например, все про деньги... Это примерно как американские фильмы про русских шпионов, которые снимались где-нибудь там в Теннеси. Есть разные люди, и есть разная Америка, а есть разный русский образ мыслей.

Я знаю, что в Филадельфии существует круг русских литераторов, которые собираются вокруг журнала «Побережье». Игорь Михалевич-Каплан центр этого. И там есть Валентина Алексеевна Синкевич редактор известного альманаха, чисто поэтического, эмигрантского альманаха «Встречи». Синкевич из тех, кто приехал сразу после войны. И есть в Нью-Йорке два места, где происходят литературные чтения. Одно ресторан «Русский самовар», в котором недавно открылась литературная гостиная, где не едят, а читают. Роман Каплан хозяин этого места и человек, который любит и прекрасно знает поэзию. А второе место вокруг нью-йоркского издательства «Слово/World». Там такой небольшой подвальчик, в котором тоже происходят чтения. Круг, который там собирается, отчасти более или менее постоянный. Опять же это все тоже прежде всего человеческие связи.

Вообще вся эмигрантская литературная жизнь делится более или менее на две категории. Есть люди, которые профессионально занимаются литературой, преподаватели университетов, они в этом живут все время... или просто частный критик, который через Интернет имеет время спокойно читать... И люди вроде меня, которые в трамвае где-то что-то сочиняют... я же, в общем-то, трамвайный, самодеятельный поэт...

Если у вас возникло такое ощущение, наверное, оно там есть, я не знаю... Не то чтобы я каждый день с утра читаю Марка Аврелия, но за этим отношением к жизни, может быть, то самое чувство земли, о котором мы говорили. Оно придает некую устойчивость, и слово «стоицизм» в данном случае однокоренное. Я в меньшей степени стоик, чем мне хотелось бы, но вообще между стоицизмом и эпикурейством много промежуточных состояний.

Тщетно давать информацию, потому что информация все равно уйдет рано или поздно даже то, чем человек интересуется, а уж то, чем он изначально не интересуется, точно уйдет немедленно. Я думаю, что нужно дать человеку навык самообучения, потому что он будет учиться всю жизнь, и навыки поиска нужной информации и быстрого ее нахождения и применения... Научить мыслить. Я преподаю математику, и мне хочется человеку дать не формулы, а понимание, как быстро эти формулы вывести или где-то найти и как их применить, грубо говоря. А с точки зрения человеческой мне кажется, очень даже можно человеку помочь, но опять же зависит от того, сколько у тебя учеников, в какие ты условия поставлен, и самые лучшие намерения ты не всегда можешь воплотить, потому что вы сами знаете, в какие условия поставлены учителя. Школа, в которой я сейчас преподаю, очень маленькая, я тешу себя иллюзией, что есть два-три человека, жизнь которых я как-то изменила к лучшему.

Я чувствую ответственность перед чем-то, перед этим миром. Если мы действительно проводники, то должно быть какое-то самоограничение. Иногда хочется сказать то, чего говорить нельзя. Не из цензурных соображений или самоцензурных, а из ответственности за свои поступки, потому что есть такая вещь, как прихоть, и в искусстве тоже. Мир, несмотря на кажущееся разнообразие, становится все более хаотичным, однородным. Мне хочется, понимаете, посадить одну веточку, а когда ты посадишь одно дерево, ты уже немножко возвращаешь... Мне кажется, что и стихотворением настоящим немножко мир возвращаешь к своему гармоническому началу, ты ему помогаешь...

Беседовала НАТАЛЬЯ РЕПИНА


Москва



©   "Русская мысль", Париж,
N 4378, 27 сентября 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...