КНИЖНАЯ ПОЛКА

 

А что если есть Бог

Да, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, и все-таки зритель книги Параджанова, может быть, видит больше, чем обычно уготовано читателю. Конечно, никакая бумага не заменит живого движения кадра, но...

«Сами по себе звенели колокола... Саят-Нова сам по себе ПараджановРисунок-1шел в гору... и сам по себе сходил с нее... Пока его дорогу не пересек монастырь святой Рипсимэ...

Сами по себе монашки выносили на руках расшитые золотом плащаницы для тела Газара и клали на камни притвора к ногам Арутюна свою золотую печаль...

Саят-Нова взял плащаницу и примерил на себя с головы до ног...

И все монашки расступились, пропуская к Саят-Нове монашку в белых кружевах.

Монашка в белых кружевах, улыбаясь, в упор приложилась к плащанице и через золото Христа поцеловала Саят-Нову!»

Буквы налиты цветом. Строчки плывут, располагаясь по закону свободного стиха. К чему здесь скучное слово «сценарий» конечно, это поэма, напоенная ветром, зноем, отблесками солнца на глянцевой листве, шорохом черной рясы по влажным монастырским камням.

«Исповедь» это не просто название книги. Исповедь можно сказать о каждом сценарии, вошедшем в нее, о каждом коллаже, о каждом торопливом наброске и даже кусочке речи, произнесенной тридцать лет назад.

Исповедью названа первая попытка издать творческое наследие Параджанова. Вернее, попытка создать литературную проекцию его знаменитого «поэтического кинематографа». Сценарии «Ара Прекрасный», «Чудо в Оденсе», «Мученичество Шушаник» напечатаны впервые. Поскольку проекция литературная, то и говорить, наверное, следует о книге, а не о фильмах, чьей тенью она во многом (но не во всем) является.

Книга почти так же красочна, как и фильмы. Если существуют на свете средства передать словами цвет, более того, символику, настроение цвета в каждый данный момент, то Параджанов этой техникой, безусловно, владел. Ибо черный цвет рясы Саят-Нова совсем не тот черный цвет, что у одежд бродячих актеров, прыгающих на канате в костюмах чертей. И красный цвет крови во время жертвоприношений совсем не тот, что у спелого граната, который в финале ест мальчик он же «Человек».

«Исповедь» история семьи, старого Тбилиси, родных и соседей, лежавших на Старо-Верейском кладбище, снесенном бульдозерами и превращенном в Парк культуры и отдыха. «Последний аукцион»: герой фильма покупает свое прошлое, чтобы вернуться в детство и там умереть. Место действия металлический ангар в стиле модерн, полный чугунных речных лилий, ржавых русалок, выбитых цветных стекол в потолке, которые «давно упали на шахматный холодный пол и сверкают полудрагоценными камнями». Действующие лица аукционер с головой-черепом и Человек, покупающий под звуки молотка белую тюлевую фату, сгнившую столетнюю шубу, белого осла, редчайший французский прононс мадам Жермен и прочие странные вещи, в числе которых золотой волос из косы Светланы Щербатюк, возлюбленной Человека («Человек обнаружил его во рту спустя десять лет после развода»). Этот аукцион сжатая вселенная, которая разворачивается во всей полноте, каждая вещь несет в себе самостоятельную жизнь, отдельную сцену. Каждая сцена часть грандиозной мозаики, задуманной Человеком, ищущим истину.

Удивительное дело: видно, что сценарии Параджанова не литературные произведения, часто в этих текстах даже не согласованы времена глаголов, а впечатление завораживающее, ослепительное. Потому что слова бегут за автором бесхитростно, как стадо ягнят, не разбирая дороги, полностью доверяясь пастуху, играющему на своей дудочке, ныряя со светлых склонов в темные ущелья и опять выходя на ослепительное солнце. Кажется, что весь он один сплошной глаз, одно сплошное ухо.

Поэтому и вставшее вертикально чрево рояля сделалось похоже на арфу, и столетнюю шубу-клеш из крашеного французского выхухоля можно пощупать руками, и ржавая русалка упала с потолка не просто с треском, а «издав чугунный крик», и чемодан не просто захлопнулся, а «выругался грохотом орехов, проглотив крест, и умолк». Язык, послушный, как глина, принимает те формы, которые требуют от него органы чувств автора, несомненно, тончайшие и совершеннейшие.

Духи предков, лишенные своего кладбища, приходят к Человеку. У них на руках Человек и умирает. По красоте, глубине, сокровенному трагическому смыслу «Исповедь» образует центр книги. Но этот центр не единственный. Когда кончаются сценарии и наброски, начинается дневник узника, письма из зоны. ПараджановРисунок-2

Известно, что Параджанов не был ни диссидентом, ни узником совести и не любил, когда ему навязывали эту роль. Все было проще и страшнее. За границей международные премии, восторженная пресса, слава. На родине положение невыездного, безденежье, отсутствие работы, бесконечное обивание чиновничьих порогов в тщетной погоне за разрешением снимать очередной фильм. Волокита длится, снимать дышать не дают. Чем ярче мировая слава, тем темнее тучи над головой. Фильмы «Киевские фрески» и «Intermezzo», уже запущенные в производство, остановлены. В КГБ Украины заводится досье, устанавливается слежка. После слишком острой речи перед демонстрацией фильма в минском кинотеатре секретное донесение на Параджанова за подписью самого Андропова идет в ЦК КПСС (докладная записка в ЦК в книге тоже приложена). Около человека, в брежневские времена не боявшегося говорить то, что он думает, появляются осведомители и провокаторы. Видимо, им было что делать в киевской квартире, чей обаятельный хозяин был не столько хозяином квартиры, сколько центром творческого клуба. Наконец, в 1973 г. Параджанову подкинули игральные карты с эротическими рисунками и осудили по статье «распространение порнографии», к которой добавили еще несколько. Ни одно из обвинений доказано не было, однако Параджанов оказался осужденным на пять лет строгого режима.

«Не надо ни на что рассчитывать. Кассация это доказала. Я сижу за какие-то дела, которые мне неизвестны... Удивительный начальник отряда показал мне круг. Это означало замкнутый круг. Ничего не понятно. Я в плену, а не в лагере. Плен!» Письма из зоны продолжение исповеди. Полные настойчивой заботы обращения к сыну Сурену и к бывшей жене и, судя по всему, вечной возлюбленной Светлане Щербатюк, тоска по дому, друзьям, изумление перед перевернутым миром уголовщины, в который был выброшен этот страстный и нежный художник. Писать опасно Параджанов шлет на волю бесчисленные рисунки и коллажи, каждый раз просит их сохранить, видимо, осознавая их ценность. Вот они, на вклейках, из серии «Притча о сыне», из библейского цикла, вариации на тему «Смерть», автопортреты заключенный Параджанов в должности мусорщика, пожарного, портрет пахана Тетери, марки из зоны, «талеры», выдавленные на фольге от молочных бутылок, кукла «Лиля Брик». Кусочки ткани, сухие цветы, бабочки, веревки, перья, игральные карты все идет в ход для создания красоты.

Книга получилась прекрасная и страшная история выживания души художника в советском аду. Холод, голод, кинокамера отнята, каждый листок бумаги стал драгоценностью, но все, к чему прикасается рука: бутылочная пробка, травинка, кусочек проволоки, становится произведением искусства. Мозг цепенеет от ужаса: «И как в двадцатом веке можно представить орду, племя безмозглых, опасных для жизни, необразованных, хищных людей?» а фонтан созидания прорывается все равно, помогая даже в этой орде видеть шекспировские сюжеты, о которых Параджанов взахлеб пишет друзьям.

Итог жесток: из задуманного осуществлена лишь малая часть. Кончилось заключение, а за ним и второе, началась перестройка, работа, заграничные поездки, но тут кончилась и жизнь. И все же вслед за Цветаевой можно воскликнуть: «Господи! Душа сбылась...» вот она перед нами, в книге, на последней странице которой нарисован листочек сердечком, контур из колючей проволоки, в центре отпечаток пальца, и надпись: «Всем поклон! А что если есть Бог».

ТАТЬЯНА ВОЛЬТСКАЯ


Санкт-Петербург



©   "Русская мысль", Париж,
N 4378, 27 сентября 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...