ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Ирина Машинская

Поэзия и пауза

Часть 2-я
ПОЭТ И РЕБЕНОК

Тот, кто помнит, как вязал еженощный узор на обоях, как темны и пугающи были складки странной фигуры на стуле, поймет, что я скажу. Поэтическое чутье, или чувство шестое ли, седьмое родится в детстве. И это есть свойственная в той или иной степени всем детям склонность, даже страсть к подобиям.

Мир в детстве это большой дом вещей, и никто более, чем ребенок, не чувствует их семейного сходства. И это не метафора, а открытый в детстве формообразующий закон жизни.

Ребенок поэтому мир хорошо знает. Странные подмены в детской речи странны и случайны лишь для взрослых, для которых вещи глубоко индивидуальны. Мир взрослых расчленен, рассортирован. Ассоциации в быту редки, как оговорки. Часто ли мы суем грабли в ящик для столовых приборов?

А для ребенка грабли и вилка в принципе одно и то же. Он ворочает не ярлыками, а самими сущностями.

Такая глубокая метонимия требует безусловной веры. Вера и разрушается первой. Это происходит в отрочестве. Подростки антипоэты. На метафору поднимают бровь: что-что? Попробуйте рассказать отроку анекдот, построенный на подмене понятий. Попробуйте метафорически объяснить абстракцию. Только в юности это возвращается но не ко всем. И вот по земле ходят миллионы взрослых подростков.

Поэт же это тот, в ком остался жить открытый в детстве (или в детстве еще не забытый) закон всеобщности. Оттого и кажется, что поэты что-то знают о будущем.

Знак для ребенка больше чем просто знак. Он с трудом понимает, что такое просто «символ». Он и в знаке видит вещь. Собственно, так его и учат: бублик, две палочки с перекладиной, фонарь. Поэт это тот, кто всю жизнь не может разучиться.

Любовь читателя к стихам это в том числе любовь к своему прошлому, тоска по времени, когда вещи были еще вещами, а не понятиями. Преодолев все свои собственные оболочки и заслоны-ухабы, расставляемые лириком (чтобы ощущался, как впервые, и помнился путь), человек возвращается к тому началу, когда радужная точка с хвостиком и ободком плыла наискосок под закрытыми веками, оставляя тонкий исчезающий след, когда мир был мал и переливался родством.

И вот до сих пор чехлы от коньков хотят в Чехию, а тихие чешки чиркают по полу, как спички. И никогда не виденная, а вычитанная печь-голландка холодит изразцом не потому что знаем, что изразцы, а потому что как больные гланды, нет, как глоток мороженого, когда гланды вырежут, и придешь домой, и сядешь на подоконник, как гладкие белые шары, как разрисованное изразцами! окно голландка. Слово гладкий камешек во рту. Камень. Ибо имена это вещи.

Поэзия это и есть мир абсолютных, чистых вещей. Кажущийся хаос поэтической речи это просто особая форма упорядочения мира, самостоятельно и параллельно пути научному с хаосом борющаяся.

Идти по научному пути, устанавливать закономерности это неизбежно вводить понятия. Поэтому поэтический мир, лишенный каких-либо закономерностей и не подчиняющийся прямой логике понятий, мир овеществленных смыслов и всепроникающего родства, этот мир недоступен тем, кто стал необратимо взрослым, кто слишком далеко ушел по пути, в начале которого стоит знак.

Начало, часть 1-ю, см. в «РМ» N 4375
Продолжение см.: часть 3-ю [«РМ» N 4381]

1985, Нью-Йорк



©   "Русская мысль", Париж,
N 4381, 18 октября 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...