ПУТИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ

 

Мандельштамовские дни в Принстоне

Международная конференция
«Наследие Осипа Мандельштама»,
посвященная 25-летию передачи архива поэта
в Принстонский университет

Позади ХХ век могильщик полудюжины мировых империй, в том числе российской и советской. Слава и позор перемешались в нем так, что не всегда и отличишь. Но среди неоспоримо прекрасного, что подарила urbi et orbi Россия вчерашнего столетия, ее поэзия.

Имя Осипа Мандельштама тут одно из самых главных, но оно не слепит глаза и не возвышается над остальными, как Пушкин в поэзии XIX века, а тесно жмется к другим гениям своего века Блоку, Ахматовой, Пастернаку, Маяковскому, Цветаевой... На их фоне Мандельштам выделяется разве что гармонической цельностью поэтической речи и трагической цельностью судьбы.

Обращаясь к своим собеседникам и читателям, где бы и когда бы они ни находились, он обронил: «Сохрани мою речь навсегда...» Что это просьба? приказ? мольба? заклинание?

Надежда Яковлевна Мандельштам поняла это буквально и, рискуя всем, сберегла стихи мужа для всех нас. Это стало делом ее жизни и подвигом ее памяти. И не только памяти. Стихи это еще и архив: рукописи, черновики, наброски...

Не счесть испытаний, выпавших на долю самого Мандельштама, но немало опустошительных ударов претерпел и его бездомный архив. И все-таки он уцелел несмотря на аресты и гибель хозяина, несмотря на страшную войну, несмотря на неприкаянную жизнь его вдовы.

Непреходящий страх за судьбу архива подтолкнул Надежду Яковлевну к нелегко давшемуся решению во имя безопасности и сохранности чудом уцелевшего архива переправить его из СССР на Запад. Крайне рискованный по тем временам замысел удался в 1973 г., и три года чемодан с архивом-кочевником провел в Париже.

Но не Старому, а Новому Свету суждено было стать последним пристанищем мандельштамовского архива: в качестве окончательного места его хранения Надежда Яковлевна выбрала Принстонский университет.

С той поры, как эта воля вдовы поэта была исполнена, минуло уже 25 лет. За эти четверть века Осип Мандельштам стал известен решительно всем, он издан и на чужбине, и на родине; в пяти городах мира о его присутствии напоминают мемориальные доски, а во Владивостоке памятник. В Москве успешно действует Мандельштамовское общество, а Принстон уже превратился в Мекку не только ядерных физиков, но и филологов-русистов: хранящийся здесь мандельштамовский архив все больше и больше вовлекается в посмертную судьбу поэта, в работу над изданием его произведений.

Из числа неоспоримых тому доказательств своеобразные мандельштамовские дни в Принстоне.

5 октября открылась выставка, развернутая в фойе отдела рукописей и редких книг Файерстоунской библиотеки Принстонского университета и подготовленная куратором Славянского отделения библиотеки Н.Шапиро (при содействии заведующего отделом рукописей и редких книг Д.Скемера). В экспозиции около двух десятков объектов, среди них поэтические и прозаические автографы разных лет, знаменитые «каблуковский» «Камень» 1916 года и «Стихотворения» 1928 года с авторской правкой, подаренные Н.Е.Штемпель, альбом воронежского периода («Наташина книга»), фотографии Осипа Эмильевича и Надежды Яковлевны, ее последнее, неотправленное письмо к мужу.

6-7 октября проходила конференция, организованная славянской кафедрой Принстонского университета (завкафедрой М.Вахтель) и Мандельштамовским обществом (от общества организаторами были М.Соколова и автор этого отчета).

Первый день был посвящен биографии поэта и истории его архива. Он начался серией мемуаров о Н.Я.Мандельштам, с которыми выступили западные русисты, приезжавшие в 1960-70-е в Москву и посещавшие Н.Я. в ее безразмерной кухоньке в крошечной однокомнатной квартире на Б.Черемушкинской улице, Дж. Мальмстад, К.Браун и П.Труппин. К сожалению Кларенс Браун, фактически первым открывший Мандельштама англо-американским читателям, недавно переехал из Принстона в Сиэтл и не смог приехать на эту конференцию его воспоминания прочитала К.Эмерсон.

Когда Н.Я. спросила молоденького Мальмстада, приехавшего в Москву писать диссертацию об Андрее Белом, почему он ее совершенно не спрашивает о Мандельштаме, тот нашелся и ответил: «А у меня нет умных вопросов», чем ее очень развеселил: «По крайней мере вы откровенны». Во всех воспоминаниях было еще одно незримое действующее лицо КГБ. Нередко, вручая Брауну письмо или книгу, Н.Я. делала незабываемый жест глазами и очень отчетливо произносила для стен: «Кларенс, я передумала, пожалуй, я не буду посылать с вами книгу!» Пегги Трупин нашла для Н.Я. необычайно емкое и точное определение: «Импресарио моих российских переживаний».

На биографической секции О.Лекманов (Москва) говорил о том, что все биографические свидетельства и факты (а нередко по сути мифологемы) должны быть собраны и аккуратно положены рядом, а читатель сам разберется, сам отделит зерна от плевелов. Если это своего рода кредо, то чем же тогда биография будет отличаться от «Трудов и дней» а ля Вересаев? Концептуальность, т.е. система взглядов, подразумевающая наличие критериев, столь же необходима биографу, как и полнота знаний о герое или честность обращения с фактами.

А.Устинов (Сан-Франциско) призвал собравшихся вкладывать крупицы опыта и знаний в «коллективную биографию Мандельштама». Его собственной крупицей стали рассуждения вокруг исключения поэта из ленинградского отделения Союза Поэтов 30 сентября 1929 г. и сводка интереснейших сведений о соседе Мандельштама по Дому Герцена в 1922-1923 гг. Николае Бренере.

Особенно плотной была секция, посвященная судьбе и истории архива поэта. Ее открыла С.Ивич-Богатырева, рассказавшая о том времени, когда архив находился на хранении у ее отца. Следующие три доклада по существу были частями единого целого выступления. Сначала пишущий эти строки коротко рассказал об истории мандельштамовского архива, в том числе и о событиях, предшествовавших его попаданию в Принстон. То, что Н.Я. передала в Принстон, составляет примерно половину того, что осталось после Мандельштама, доклад М.Соколовой и был посвящен второй половине, главным образом российским государственным и частным коллекциям. «Коллективный архив» Мандельштама хотя и не велик, но все же тянет листов так тысяч на семь. Собрать его воедино очень важная, очень трудная, но еще и очень красивая задача, и единственное место, где такая встреча могла бы и впрямь состояться, Интернет. О том, как можно подступиться к этой задаче концептуально и технологически рассказал и на широкой стене конференц-зала показал В.Литвинов (Снежинск; среди соавторов данного сообщения был и К.Вигурский, один из разработчиков электронных научных изданий Пушкина и Грибоедова, премьера которых уже не за горами).

Манифестацией того, чем может послужить для текстологов и интерпретаторов Мандельштама его принстонский архив, стали несколько других докладов. В частности С.Василенко (Москва) уже давно работает над реконструкцией мандельштамовских текстов: не ограничившись заявленным в программе «Путешествием в Армению», он представил собравшимся широкую палитру своих промежуточных результатов текстологических новаций, которые без преувеличения означали бы подлинную революцию в текстологии и читательском сознании (например, вместо «раздражают прах веков» «изумили сон веков» и т.д.). Недостатка в смелости у него нет, но настроенное на привычного Мандельштама ухо в большинстве случаев царапается и сильно сопротивляется. В дискуссии М.Л.Гаспаров напомнил собравшимся о розановском предложении отказаться от понятия «канонического» текста, заменив его тем, что он назвал «облюбованным». В конце концов прозвучала смиренная общая просьба к Василенко не торопиться с публикацией своих открытий, а подготовить большую статью с обоснованием каждого пересмотренного им случая.

На принстонском архиве базировалась и Е.Алексеева (Принстон), давшая себе труд спроецировать на него харджиевское издание «Библиотеки поэта» (1973). Принципиально различая рукописи О.М. холостого и женатого (то есть работающего с голоса, в результате чего списки Н.Я., сделанные при жизни О.М., у Харджиева шли на правах автографов), докладчица отметила разную степень почтения текстолога к имевшимся в его распоряжении текстам, вплоть до контаминации или игнорирования им тех или иных источников в случае женатого поэта. Не забывая всякий раз расшаркиваться перед Н.Я., Харджиев не уставал вместе с тем и пенять ей, укоряя в неполноте или неточности журнальных публикаций 1960-х (однако не одна Н.Я. была публикатором тех лет). В ходе дискуссии многие вступились за Николая Ивановича и по другим поводам: остроумное замечание сделал Ю.Фрейдин, усмотревший в лобовом столкновении текста и автографа «Чернозема» тонкий харджиевский умысел. Доклад завершился славным апокрифом, рассказанным Э.Бабаевым: отправляя на почте в «Библиотеку поэта» бандероль с издательской рукописью Мандельштама, Харджиев настоял, чтобы на ней вместо объявленной ценности проставили: «Бесценная».

Второй день конференции был отдан на откуп исследованиям поэтики. Назвав свой доклад «Мандельштам и сельское хозяйство», Б.Гаспаров (Нью-Йорк) посвятил его своеобразной экологический диалектике «сухого» и «влажного» у Мандельштама, сделав естественный в таком случае акцент на черноземных воронежских стихах поэта-единоличника. Попутно он обозначил целый пласт «широких естественнонаучных интересов» Мандельштама, куда как менее исследованный по сравнению с геологией или биологией.

Доклад Ю.Фрейдина (Москва) о проблеме внутреннего и внешнего подтекста у Мандельштама был сконцентрирован на выявлении микроподтекстов Мандельштама «просвечивающих слов». Э.Рейнольдс (Мэдисон, Висконсин) по традиции говорил об интертекстуальности применительно к мандельштамовскому творчеству. С.Гольдберг (Дэвидсон, Северная Каролина) рассуждал о проблеме освоения Мандельштамом в «Камне» и «Tristia» поэтического наследства «мифопоэтического символизма», а Н.Поллак (Итака) вышивала полотно смыслов вокруг Елены и Не-Елены («другой» Елены) у Мандельштама и Пастернака.

М.Гаспаров (Москва) разобрал перевод 219-го сонета Петрарки. Опираясь на принстонский архив, он выявил три его редакции и измерил параметры их точности и вольности. От редакции к редакции вольность у Мандельштама нарастала. Рифмуя катрены на «олени», он подтягивал к ним рифму и чем дальше, тем насильственней. Главное для Мандельштама сосредоточенность на предельно сильном выражении каждого отдельного момента при ослаблении внимания к согласованию разных моментов. Это, а также усиление динамичности и вещественности суть признаки барокко! Пафос Мандельштама: не отвергать новое, не бороться с ним, а европеизировать его, не лелеять искусство прошлого или его останки, а растить из них новое. Он хотел нового Петрарку и создавал его сам, для чего барокко, конечно же, много сподручнее классицизма.

Ю.Заранкина (Принстон) еще раз проследила батюшковские коннотации в творчестве Мандельштама и их связь с прекрасными итальянцами. Неожиданно в разговор вмешался Н.Богомолов (Москва), предпринявший попытку развести «Батюшкова» с Москвой и Батюшковым, предлагая взамен Царское Село и Гумилева, что вызвало определенные возражения.

В своем собственном докладе Н.Богомолов продолжил ту же линию, показав неосновательность мнения о падении в 30-е годы любви Мандельштама к Гумилеву или хотя бы интереса к его творчеству. Даже «Путешествие в Армению», в его понимании, пронизано ощущениями от гумилевской смерти в неменьшей степени, чем от смерти Маяковского.

Три заключительных доклада были посвящены не столько влиянию других на Мандельштама, сколько влиянию Мандельштама на других. Так, А.Кобринский (Санкт-Петербург) говорил о В.Шершеневиче как об имажинисте, наиболее близком к акмеизму, чье творческое кредо весьма сближено с названием его собственного сборника («Чужие песни», 1911). Н.Хрущева (Нью-Йорк) напомнила, что В.Набоков в литературе, кроме себя, ценил и выделял всего лишь трех поэтов Пушкина, Ходасевича и Мандельштама. Впрочем, о Мандельштаме он обычно делал характерную оговорку: трагическая судьба сделала-де его поэтом куда более значительным, чем на самом деле. Интересен и разобранный М.Эскиным (Нью-Йорк) случай берлинского поэта Д.Грюнбайна представителя не только иной эпохи, чем та, в которой жил Мандельштам, но и другой языковой стихии (тут уместно вспомнить и о Пауле Целане).

Состав участников конференции обещал высокий уровень докладов и дискуссии на конференции, и эти ожидания оправдались. А главных организаторов Мандельштамовских дней в Принстоне остается еще раз поблагодарить, в том числе и за то, что они не поддались соблазну отменить их после событий 11 сентября.

ПАВЕЛ НЕРЛЕР


Москва Принстон



©   "Русская мысль", Париж,
N 4383, 01 ноября 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...