РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

 

Донской чёбр прощай...

В память о судьбах донцов к 80-летию исхода

Чабрец, по-казацки чёбр, неприметная травка сухих степей поймы Дона. Разотрите его мелкие листочки, и вы ощутите забытый горожанами запах неоглядной знойной степи и привкус времен давно ушедших времен казачьего Войска Донского. Казаки, «сыны славы и воли», потомки не подчинившихся гнету, свободолюбивых и смелых русских мужиков, бежавших на южную вольницу, несмотря на крестьянский страх перед необозримостью диких степей. Отчасти то был возврат к природе, к целинным степям, полукочевой жизни, хуторам-зимовникам, к формам искони народного уклада. Буйная степная жизнь брала свою плату. Она ломала инстинкты оседлого раба, привычный крестьянский уклад. «Степ та воля казацька доля!» Всей сутью казацкой жизни мужик разворачивался от земляной Руси. Он становился лихим конным воином, защитником своей семьи, станицы, своих табунов. Каждый казак добывал себе военную сброю и шел воевать одвуконь.

писал поэт Максимилиан Волошин, сам не без казацких кровей.

Появление Руси казацкой по степному пограничью Русского государства исторически было неизбежно. Пришлой силе степных народов должна была противостоять славянская сила. Сила шла на силу, конная лава на конную лаву. Жестокость кочевых народов порождала ответную беспощадность казаков.

Русские государи ценили боевые качества казаков, принимая особенности их быта и самоорганизации: казаки крепко и во всем держались своего ума и своего обычая. Стремясь включить казачье сословие «в государственный оборот», отличившимся за воинские подвиги и государеву службу жаловали дворянское достоинство, «дабы ободрить... и к другим храбрым и верным услугам и подвигам в военное и мирное время». Шли годы, сменялись поколения. Казаки, сами вышедшие из полуразбойного лихого люда, стали опорой империи в борьбе с внутренним терроризмом и бунтовщиков не жаловали.

Могучая армейская организация и кодекс офицерской чести стали главным законом жизни служилого казацкого сословия. «За Богом молитва, за царем служба не пропадет». Лучшие дворяне из казачьего сословия выдвинулись в состав высшего армейского командования и гордо носили аксельбант продетым под правый погон как знак причисления к штату Академии Генерального штаба.

Имена их в истории войн России ХVIII-XX веков.

Большевизм с его глобальной идеей всеобщего уравнивания рано или поздно, но изничтожил бы казацкую самобытность. «В людоворотах гражданской войны» (по меткому выражению Волошина) сразу же, в 1918-1919 гг., началось «расказачивание, когда пулемет вещал о сущности русского братства». Начиналась Голгофа Руси казацкой. «Расказачивание» стало прелюдией к последовавшему «расчеловечиванию» русского мужика с вошедшими в повседневный обиход зверствами и «романтикой расстрелов».

Много позже, в июне 1962 г., автору этой статьи выпало на долю быть свидетелем продолжения политики «пулеметного братства». В бывшей столице Войска Донского, советском Новочеркасске, безоружная демонстрация голодных горожан, бывших казаков и забастовавших рабочих была встречена пулеметным огнем колонны танков «родной» советской армии. Итоги этого «братства»? 63 человека убитых и раненых.

И как знать? Юные кадеты и подростки-юнкера, что погибли здесь же в Гражданскую и были отпеты в Войсковом соборе... быть может, Господь пощадил, уберегая судьбы их от грядущих, еще более жутких потрясений?

Неужели душа наша русская «способна только на два поступка погибать в борьбе с внешним врагом и... ненавидя соседа, вечно жаждать междоусобицы? А просто жить и радоваться маленьким радостям бытия? Не умеем! Не наш удел...» (Святослав Рыбас).

Истории русского казачества нельзя отказать по крайней мере в трех качествах: она динамична, парадоксальна и во многом трагична.

Самая жизнестойкая, верная белой идее очищения часть казачества, по-своему любившая Россию, оказалась в 1920 г. за ее пределами. «Дальнейшие наши пути полны неизвестности» это строки последнего приказа генерала П.Н.Врангеля. Занавес опустился. Потомки тех русских крестьян, что, рискуя жизнью, бежали на юг, на волю, спустя три-четыре столетия были вынуждены оставить свою родину, непонятые народом, из недр которого они поднялись.

Они прошли драматические ступени проявления русского духа в изгнании: стойкость русских легионов в Галлиполи последнем осколке России, остров Лемнос, болгарские братушки, Сербия, Босния, юная Югославия. Ушли в эмиграцию донцы: и те, кто склонял голову, и кто не склонял ее перед единым общерусским началом, а поклонялся донскому желто-сине-красному знамению. Ушли те немногие, кто не лег под кресты в степях «где-то за Доном». «И холодные ветры степные панихиды поют над тобой», пела дива тех лет Надежда Плевицкая.

В 20-е годы заметная часть казаков оказалась во Франции, в Париже.

Выходцам из Российской империи чем-то приглянулся парижский пригород Курбевуа, который и стал местом проведения торжественных церемоний во славу русского оружия. Но вот розыгрыш «госпожи Истории»! Именно здесь, в Курбевуа, восставшие парижане (1870) недвусмысленно выразили свое отношение, правда, к французской империи и императору Наполеону, сбросив его бронзовую статую в Сену обезглавленной и с проломленной грудью. Да-да, ту самую статую, что до Курбевуа взирала на «весь Париж» с высоты Вандомской колонны.

Почему приверженцы русской империи выбрали из всех многочисленных парижских приго-родов именно Курбевуа? Загадка... Или закон притяжения исторических противоположностей?

И вновь парадоксы в истории казачества. Потомки победителей с берегов Дона, Кубани, Терека, аллюром прошедших по мостовым Парижа в 1814-1815 гг., век спустя тоже оказались на берегах Сены, но уже эмигрантами. Как быть дальше? Жить по инерции, пока позволяют средства? Только молиться и рыдать? Попав из недавно цветущей богатой империи в скудный и скупой мир послевоенного Парижа, казаки вольно или невольно становились гражданами Франции, правда, гражданами низшего сорта. Столкнулись две эпохи и две культуры: дворянская полупатриархальная культура Российской империи и передовая буржуазная Франции. Насколько можно было сохранить, а может быть, и воссоздать на чужбине что-то свое? Насколько мы русские, а насколько европейцы?

Природой казак рассчитан был на долгую жизнь в большой патриархальной семье, среди своих по происхождению, по духу, по крови. Органически он был «легко совместим» с конницей и любым видом оружия. Но требовалось значительное усилие, чтобы представить его за «Ундервудом», или со скрипкой у подбородка, или в парикмахерском салоне с ножницами. Нужно было отвыкать жить чувствами и «комплексовать»! Выбор был невелик: или водянистый суп для бедных, или, если повезет, дешевая унизительная работа. Те кадровые офицеры, что сумели в новых условиях пробиваться локтями, изворачиваться и кусаться, пополнили армию парижских продавцов газет, лотошников, пекарей, швейцаров, русских таксистов, рабочих завода «Рено». Молох капитализма (по образному выражению А.Куприна) работал в Париже ничуть не хуже его российских собратьев. Все были обречены переродиться или погибнуть. Результаты? Взгляните на даты жизни эмигрантов первой волны на любом русском кладбище Европы.

Настали годы «великой депрессии». Великому Гете принадлежит мысль о том, что «будущее отбрасывает тень назад». Но как почувствовать и, главное, понять эту тень? И сколько можно ждать, живя предчувствием будущего? Гидравлический пресс европейского прагматизма постепенно продавливал русскую систему ценностей, упрямый идеализм русских, сквозь тоненькую щель узко-материалистического реализма.

Островок русских эмигрантов держался, но медленный «геологический сдвиг» русского сознания, по-видимому, был неизбежен. Принципы? Идеи? Они хороши, когда удовлетворены элементарные потребности. Мир Запада жесток... А дети? Семьи?

У Александра Сергеевича Пушкина есть строка:

Нам столь присуще понятие свободы как личной воли делать что-либо, а лучше делать то, «к чему душа лежит». А если не делать ничего, тогда покой... (для многих счастье).

Европейский прагматизм провозглашает: свобода это осознанная необходимость действовать! Только всегда ли четко осознанная? Или чаще вынужденная? Можешь делать делай! К примеру, необходимость эмигранта пробиваться в жестких рамках чужих национальных «правил игры», стремясь когда-то, быть может, стать «своим» среди чужих?

Эта самая «осознанная» необходимость делать то, что не вдохновляет, а подчас и мало интересует, на наш взгляд, приводит со временем к большим последствиям. Она изменяет весь ракурс жизни и творчества, приводит к обеднению спектра духовных поисков, вызывает тусклость палитры красок. Словом, приводит к утрате того самобытного «букета» русской талантливости, который так жадно ловит европейская аудитория на русских спектаклях, концертах, на знаменитых «Русских сезонах».

Двадцатый век век-разрушитель, «век мученичества» (Папа Иоанн Павел II). Двадцатое столетие, такое кровавое для России и русских. Из его напряженного стержня одно за другим выбыли поколения наших эмигрантов. Ведь смерть так же принадлежит жизни, как и рождение.

Поколение первой волны, те, кто воевал еще в японскую, затем в Первую Мировую и, наконец, в гражданскую войны, ушло на погосты в средней части века. Отошли в прошлое русские люди дворянско-крестьянской культуры, жившие по законам веры и чести: «Только смерть может избавить тебя от исполнения долга». Ушли в прошлое сборища друзей, «оставленных судьбой». Родина для них была в России. И смерть шла оттуда же.

Нет уже «пожилых юнкеров, стоящих на вытяжку у гроба» старого друга, покинувшего строй земной (строки Н.Н.Туроверова). Их строй отныне на Сент-Женевьев де Буа, среди вечных случайных соседей. И сказано о них: «Сынам славы и воли!»

Дорогие могилы... Низкий поклон вам! Посетить и почтить бы вас... Но несбыточно, непосильно это сейчас мне, рядовому русскому пенсионеру!

Нет уже второго поколения, хоронивших во Франции своих отцов, последнего Великорусский оркестр донских казаков поколения казаков, казунят, родившихся в России. В детстве они еще дышали «воздухом России». Для них прошлое еще не отболело. Здесь, в Париже, они слышали ностальгирующий бас Шаляпина, мятежные провидческие аккорды Рахманинова, звукописные картины Стравинского, видели «русского Лебедя» Анну Павлову и многое-многое другое...
       Цепко и вязко, в течение поколений сохраняет Зарубежная Русь привязанность к своим национальным корням, к своему прошлому, своей религии и культуре. На фото: Великорусский оркестр донских казаков на гастролях в Париже. 1928 г. Фото из архива А.Корлякова.

Была ли для них Франция тех лет (довоенная, воюющая и послевоенная) была ли она мачехой? Не буду говорить о войне с фашизмом, о борьбе между концепциями авторитарного и свободного общества. Казак вновь оказался перед историческим выбором. Казак, где он, твой путь, путь между невозвратным (?) прошлым и постылым будущим? С кем идти дальше? С французским Сопротивлением? Затаиться? (Пусть идет «в чужом пиру похмелье...»). Пойти с «наци»? Те ненавидели и буржуазно-либеральный Запад с его вялым лицемерным гуманизмом, и красный Восток с его узким уравнительным материализмом. Скажу только, что безусловно проиграли те, кто хотел на немецких спинах «въехать в красную Москву» и взять исторический реванш. Видимо, для них Франция так и осталась чужой злой мачехой...

В наши дни уходит постепенно третье поколение казаков (автор ровесник этого поколения). Ниточка дней наших оканчивается...

Это поколение все по рождению французы. В большинстве своем они никогда не видели России «живьем». У них не было тех острых ощущений потери, отчаяния, обиды (вплоть до ненависти к красной России). Им не снятся так часто светлые сны о милой родине предков, куда они все-таки вернутся: кто для мести, кто за прощением. Кто-то и вовсе не вернется никогда. Из двух зол: историческая родина или свобода вне ее они давно выбрали для себя зло меньшее. Россия выстояла, ее народ победил во Второй Мировой войне и еще раз доказал свою жизнестойкость.

Они деловито обустраивались на своей новой родине, стараясь сохранить вместе с тем интерес к стране предков. Удалось это далеко не всем. Многие попросту забыли русский язык и стали почти французами, немцами, словом европейцами.

Что же такое наша «русскость» по большому счету? Какую цену мы платим за сохранение ее? «Ну зачем тебе твой род и твой язык? Пошли с нами! Будет у тебя, парень, новый род и новый язык... Жизнь-то у тебя только одна!» И здесь, и там, в эмиграции, всем ли под силу искренняя и долговременная преданность культуре своего народа? Да и нужна ли эта преданность, когда вокруг так много интернационально модного, яркого, броского и на все вкусы! Только платите! Больше потребляйте! И вы счастливы! Вновь мы перед выбором. И нет того, кто бы ответил за тебя. Ибо «каждому свое», сказано в Библии. И там же добавлено: «Ищущий да обрящет!»

Оставшиеся в живых старики еще тянутся символически «припасть к родным березам». А молодым и жизнерадостным их потомкам, чтобы пробиться в жизни, гораздо важнее блеснуть перед сверстниками оборотами парижского арго! Казачьи предки? Донской чёбр? Ох уж эти старые русские дела. Это такой архаизм!

Словом давно уже «другие времена другие песни...». Конечно же, и здесь есть приятные исключения! Но все-таки исключения...

Считается, что мегаполис-Париж самая космополитическая столица Европы, этакий Вавилон XX-XXI веков... Для русских первой волны само понятие космополитизма было малоприемлемо. «Гражданин мира? Какого мира? Все равно какого? Но с хорошим доходом? Да у него просто оскопленная и выхолощенная душа! Да и есть ли она у него?» Русский идеал никогда не ставил богатство выше всего.

Видимо, надо обладать высокой культурной избирательностью, хорошим художественным вкусом, чтобы «зерна отделить от плевел», найти крупицы жемчуга в обрушивающихся на нас потоках однообразно утилитарной поп-культуры, «круто» и умело замешанной шоу-бизнесом (на грани «дозволенного») на рекламе секса, порнографии и прочего вожделенного

Извечный социальный вопрос: где вообще та грань между разнуздыванием инстинктов толпы посредством вседозволенности и предоставлением ей же (т.е. личностям той же толпы) свободных условий для личного выбора и наиболее плодотворного приложения своих способностей во благо свое и общества?

Грань эта существует. Она гибка и динамична, разнолика и неравновелика в различных государствах Запада и Востока, Севера и Юга. Эта грань, на наш взгляд, положена Десятью заповедями, Нагорной проповедью, очерчена внутренними табу человека, ее отражает уходящее понятие «совесть» (красота души), столь характерное для прежнего русского сознания.

Удерживаем ли мы эту грань? В каком соотношении? «Нельзя людей освобождать во внешней жизни, писал Александр Герцен, больше, чем они освобождены в своей внутренней духовной сфере». И мы видим, что из этого проистекает... Трагические события 11 сентября в Нью-Йорке и Вашингтоне, вызвав глобальный шок, вынуждают пересматривать многое в мире наших европейских ценностей. Какие мы то мы и порождаем... А что мы породили, то нас же и формирует. Круг замыкается...

Когда же мы, русские, «заостримся» наконец на достойную нас «нешуточную» жизнь? Удастся ли нам понизить национальный уровень всепроникающей лжи, хамства, воровства до «критической отметки нации», когда устраняется цепная реакция национальной катастрофы? Подсказки нам следуют одна за другой. Мы не выходим из очевидных теней нашего, вновь, судя по всему, катастрофичного будущего: Чернобыль, последовательная гибель подводных ядерных ракетоносцев, катастрофы авиационные, железнодорожные, на нефтегазопроводах, экологические... Омертвив свое национальное время, мы неизбежно потеряли пространство прежде великой державы. А ныне теряем и ее материю. Наша внутренняя нечистота и несвобода неумолимо разрушают порожденное нами.

И только могилы соотечественников на многочисленных русских кладбищах неопровержимо доказывают, какие мощные и оригинальные токи вольной русской крови легли в генофонд французской нации. Поздравим «веселую мачеху», а теперь для многих мать Францию с этим прекрасным приобретением! В главном ее эмиграционная политика заслуживает этого! Она четко реализует универсальный исторический закон поглощения малой части (какой бы самобытной она ни была!) основной частью нации.

А что же Россия? Да что Россия! Мы, как всегда, «что имеем, не храним, потерявши плачем»...

Мы ведь в мире одна из самых богатых стран, правда, с извечно нищим народом. Традиционно мы выбираем из всех предоставленных нам возможностей самые худшие. Сейчас, в период планетарной глобализации экономики, мы все еще живем так, будто леса наши бесконечны, степи бескрайни, ресурсы газа и нефти неистощимы. Так заодно ко всем этим традиционным «поставкам» в Европу мы дополнительно продаем туда не только своих младенцев и дешевые человеческие органы, но и все виды российских дарований, а с ними заодно и лучший генофонд нации. Нам-то зачем этот генофонд? Посредственными и покорными во все времена править было проще. От неугодных из века в век требовалось избавляться: нет человека и как бы исчезла проблема! Спрятал голову в песок и опасности вроде бы и нет!

Какую же меру горя надо нам, нашей женственной рыхлой родине, чтобы мы сплотились, как в решающие моменты истории: на Куликовом поле, льду Чудского озера, под Бородино, Сталинградом, Севастополем, являя миру высшие образцы русского духа. Разве нет иных, кроме всеобщего горя, возможностей национального единения? Где они, наши славянские «вино и хлеб согласия»? Когда из привычного состояния разобщенного народа мы, собравшись с силами, перешагнем в новое качество сплоченной нации? Такой, например, как французская?

Быть русским не только право по рождению. Наша жизнь это наша русская обязанность крепко держаться друг друга. Конгресс зарубежных соотечественников, впервые состоявшийся в Москве (1-12 октября 2001), вселяет добрые надежды в русские сердца.

Пусть расхожее мнение на Западе утверждает, что «русские плохие эмигранты». Оборотная сторона этой медали: русские упорно сохраняют свою самобытность в любых условиях эмиграции. Память о прошлом во многом служит основой моральной силы живущих. Цепко и вязко, в течение поколений сохраняет Зарубежная Русь привязанность к своим национальным корням, к своему прошлому, своей религии и культуре. Многие упорно не приемлют язык приютившей их страны. Потому так жадно тянутся они к русскому слову и русским мелодиям, к выходящей по-русски периодике, литературной и музыкальной классике, чтобы жить той Россией, образ которой неугасимо живет в их сердцах.

Творческая Россия всегда гордилась русскими парижанами, их высоким интеллектуальным потенциалом. Во все времена их ядро составляла «ищущая братия»: художники, поэты, философы, писатели, религиозные мыслители, а ныне также ученые, аспиранты, студенты...

Эмиграция сберегла массу русских реликвий, редкостей, тех форм русской жизни, казацкого прошлого, которые давно отсутствуют даже в музейных образцах на исторической родине.

Русские парижане! Спасибо вам за все бережно сохраненное русское! За вашу историческую стойкость, за особенное чувство национальной гордости! Спасибо!

Время неумолимо... Но благодаря ему «за мирским виднее мировое» (М.Волошин).

Сдвигаются, отходят от нас, размываются большие и маленькие символы ХХ века.

Прощай, маленький донской чёбр!

Мы помним тебя...

В нашем мире есть и твоя доля.

НИКОЛАЙ КАЛИНИН


Севастополь



©   "Русская мысль", Париж,
N 4384, 08 ноября 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...