ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Самуил Лурье

Смерть в долине Миссисипи

Отчего погибла Манон Леско?

Интернет-версия публикации в 2-х частях.
[Окончание: часть 2 / 2 . К первой части статьи]


Часть вторая

О добровольном рабстве

Все начинается сызнова, и по-настоящему, при второй встрече кавалера вообще-то теперь уже аббата де Грие с его «дорогой возлюбленной» (буквально «chиre maоtresse»; русская метресса восемнадцатого века наложница, фаворитка; французская, должно быть, звучала отчасти сударкой).

Приемная духовной семинарии Сен-Сюльпис. Шесть часов вечера. Де Грие только что вернулся из Сорбонны, где выдержал многочасовой богословский диспут вроде как диссертацию блестяще защитил. Не сегодня-завтра он примет духовный сан и одет соответственно: в чем-то черном, длинном. Он не виделся с Манон около двух лет узнает ее, конечно, сразу, описать не в силах. Мы вправе уверенно предположить, что на ней богатое, модное платье, вообразить шляпу и вуаль но никаких телесных примет: брюнетка ли, блондинка, и какого роста; ни фигуры, ни походки, ни лица; без очертаний, как источник света:

Происходит роковой разговор совершенно бессмысленный; верней, обмен слишком отчетливыми фразами, не имеющими смысла именно как фразы: пожалуй, значение каждой может быть передано частицей «да» с вопросительным знаком либо с восклицательным; но пропадут все эти словесные подножки:

Вообще-то, раз уж не решился повернуться и уйти, следовало бы принять тон ледяного недоумения. Что-нибудь вроде: чем могу быть полезен, сударыня? Или: разве мы знакомы? не припоминаю, при каких обстоятельствах был удостоен этой чести.

Разное можно сказать в ответ. Какой-нибудь персонаж «Опасных связей» или «Трех мушкетеров» ухитрился бы даже с улыбкой, любезной донельзя, спросить адресок: дескать, при случае непременно загляну, и вы останетесь довольны гонораром. Но эти романы еще не написаны; кстати, все действующие в них кавалеры только тем и заняты, в сущности, что мстят за де Грие; а он безоружен и беспомощен:

Трижды не отбил подачу; Манон выиграла.

Закон судеб

В этой сцене (пока только в этой; через двадцать лет автор присочинит и другую в таком же духе) Манон тратит слова (и слезы) не то что бескорыстно безрассудно. Не нуждается она ни в кошельке де Грие, ни в его защите: процветает щедротами любовника-откупщика. Дело идет всего лишь о власти; точней о рабовладении.

Но какая, однако же, демонская самонадеянность! Дворянину, духовному лицу словом, человеку из общества, и притом человеку с будущим, предложить этак без затей («Я спросил ее, что же нам теперь делать?»): а переходи на нелегальное положение; поступай на содержание ко мне, содержанке!

И дворянин, духовное лицо, и прочая, и прочая во мрак и позор бросается стремглав, и еще с какой-то «неизъяснимой отрадой», и на следующей же странице сделался бы смешон, не вздумай вдруг Манон Леско смягчить его участь:

Таким образом, честь в некотором роде не погибла: де Грие не будет делиться с г-ном Б... ласками Манон; а станет вместе с нею проживать капитал, который она у этого Б... «вытянула»; денег должно хватить лет на десять; а за это время отец кавалера, скорей всего, умрет и что-нибудь ему оставит.

Проект не особенно возвышенный (к тому же непредвиденные случайности пожар и кража почти сразу его разрушают), но все-таки тут не обрыв, а лестница к обрыву: приживалом ничего не попишешь, карточным шулером извольте, мошенником так и быть; очень не хотелось бы торговать собственным телом («ибо мне претило быть неверным Манон»), но как последний шанс куда ни шло; лишь одно-единственное положение представляется кавалеру невозможным, потому что нестерпимым, и вот наши любовники пробираются по самому краю, и Манон все время соскальзывает, а де Грие опять и опять ловит ее уже на лету и отчаянным рывком выхватывает выхватывает из чужих рук.

В ее судьбе это как бы привычный вывих: падает благосостояние в ту же минуту подворачивается очарованный богач. По словам де Грие (хотя откуда ему знать?), чужие мужчины ей, в общем-то, ни к чему («я даже был единственным человеком, по ее собственному признанию, с которым она могла вкушать полную сладость любви»; однако же неясно, что сказал бы по этому поводу г-н Б... или кто другой), но развлечения необходимы «столь необходимы, что без них положительно нельзя было быть уверенным в ее настроении и рассчитывать на ее привязанность»!

Если вдуматься, это страшные слова и описывают существо, одержимое истерической скукой онегинской, так сказать. Манон заглушает гложущую изнутри пустоту суетой и больше всего на свете боится, что когда-нибудь на этот наркотик не хватит денег. Вроде как игральный автомат в режиме non-stop и с тревожным реле: ресурс партнера на исходе, кто следующий?

Каждый раз этот сигнал застает злополучного де Грие врасплох. Заклиная про себя: полежи, кукла, полежи с закрытыми глазами, пока я где-нибудь стащу аккумулятор, он поспешно удаляется. Кукла тут же открывает глаза и бежит в другую сторону.

Как во сне, она идет по вращающейся сцене: из декорации в декорацию, из пьесы в другую пьесу, из роли в другую роль (кто, например, даст голову на отсечение, что неприятный гвардеец Леско действительно ее брат?); но все одно и то же, драматургия сплошь бездарная, бесконфликтные живые картины галантные празднества, завтраки на траве.

А де Грие застрял за кулисой, потом запутался в занавесе. Потому что он двигается по прямой; потому что, уступая героине в блеске ума, он безмерно превосходит ее и всех нас величием души. Каковое заключается, по-видимому, в страстном и деятельном постоянстве. Как цитирует Монтень из Плутарха: «если пожелать выразить единым словом и свести к одному все правила нашей жизни, то придется сказать, что мудрость это всегда желать и всегда не желать одной и той же вещи». Людей такой прямизны, говорит Монтень, во всей древней истории наберется едва ли с десяток; а мы, нынешние (он писал за полтора столетия до Прево), все скроены из отдельных клочков, из случайных связей; поэтому «в разные моменты мы не меньше отличаемся от себя самих, чем от других».

Только де Грие равен самому себе всегда желает одного: не разлучаться с Манон; а измена Манон для него несовместима с жизнью. Всего лишь два побуждения для поступков каких угодно: солгать, украсть, убить, пожертвовать собой.

Отплытие на остров Любви

Обсуждая сюжет, все и де Грие первый сводят главный мотив к навязчивой сексуальной идее; он даже приплетает сюда мечту о каком-то счастье представляя его как нескончаемый медовый месяц на загородной вилле.

Но аббат Прево не зря обмолвился о своем сочинении: этот маленький трактат, и не зря первое издание сожжено рукою палача.

Это история самой настоящей, весьма дерзкой ереси личной религии кавалера де Грие. Это история о том, как муравей нашел себе богиню в прямом смысле, без метафор. Так и сказано: Манон могла бы возродить на земле язычество, и де Грие неоднократно и не шутя намекает, что она не человек. А его страсть исчерпывающим образом освещена в Новом Завете:

Вычтем из этой веры надежду: останется любовь как ревность в последней степени; как страдание от непобедимой реальности чужого Я; какая уж тут свобода воли; но и рабство не спасает; разве чья-нибудь смерть.

И вот они вдвоем на краю света; почти все унижения позади, кроме последнего: завтра Манон отдадут какому-нибудь каторжнику; лучше бы досталась племяннику губернатора, но вчера вечером де Грие племянника этого убил (думает, что убил), теперь де Грие повесят. А до индейских вигвамов не добежать, ни до английского форта, и вообще это из другого романа, из Фенимора Купера. Манон понимает верность на манер Изольды с Тристаном исключительно как «верность сердца»; губернаторский племянник вряд ли был ей страшен. Но все поздно. И даже совестно не подарить кавалеру напоследок единственного неопровержимого доказательства взаимности. Он, бедный, грозился «в случае, если несправедливость восторжествует, явить Америке самое кровавое и ужасающее зрелище, какое когда-либо творила любовь».

Он закопает ее в песке обломком шпаги.

Санкт-Петербург



©   "Русская мысль", Париж,
N 4381, 18 октября 2001 г.,
N 4382, 25 октября 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...