ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

ВЕРОНИКА ЛОССКАЯ

Не просто любовные письма

  • Марина Цветаева.              
    Письма к Константину Рoдзевичу.              

  • Ульяновск,              
    «Ульяновский Дом печати», 2001.              

В статье о болшевской Цветаевской конференции («РМ» N4380) мы уже упоминали о том, что личный архив Марины Цветаевой, сданный Ариадной Эфрон на хранение в ЦГАЛИ и закрытый на 25 лет, в долгожданном 2000 году открылся. Уже вышли в московском издательстве «Эллис Лак» два тома «Записных книжек» (т.1, 2000; т.2, 2001). И вот сенсация письма к Константину Родзевичу (Цветаева пишет: Радзевичу, почему, она сама объясняет в одном из писем), изданные в Ульяновске при содействии Болшевского музея Цветаевой. Издание подготовлено, как и предыдущие неизданные материалы, Е.Б.Коркиной, лучшим текстологом и знатоком цветаевских архивов.

В первую очередь надо остановиться на внешности книги. Ее размер соответствует размеру листа, на котором пишется письмо. Если листы меньше, то факсимиле рукописи иначе расположено или добавлена репродукция подписи, конверта либо фотография, а если воспроизводится коротенькая записка, то оставлено пустое место, как пауза или долгая минута молчания, особенно после «конца». Каждое письмо сопровождается факсимильной репродукцией оригинала. Можно, если хочется, проверять наборный текст и наслаждаться отдельными рукописными словами и фразами.

И, наконец, между письмами вставлены фотографии Праги той эпохи, когда происходил роман Цветаевой с Родзевичем. Каждая из фотографий воспроизводит известные по переписке, поэмам и биографии Цветаевой места читатель их узнаёт, и вместе с тем кажется, что за фотографией, на следующей странице, иногда уже начинается новая глава книги. А фотографии, видимо, так и расположены, чтобы часто казалось, что это конец главы. Притязательный фотограф-профессионал может раскритиковать слишком широкую белую вертикальную полосу, между страницами в начале книги (стр.12-13), но это, пожалуй, единственная погрешность.

Еще нужно сказать об одной особенности этой переписки помимо Родзевич того, что раньше были известны только отрывки из двух-трех писем. Уже были публикации личных писем Цветаевой и Штейгеру, и Бахраху и др. Но они не сопровождались, как тут, рукописями. У Цветаевой, когда она пишет письмо, почти всегда аккуратный, ровный и четкий почерк. Не сравнить с дневниковыми записями! Она сама считала четкость первым долгом вежливости к адресату. И в самую первую очередь рождается радость от рукописи, от ее красоты, от ее подлинности. Но почти сразу у читателя появляется неловкость в связи с тем, что он залез в чужую корреспонденцию, тем более эмоционально столь насыщенную. Чужие письма же читать не полагается, тем более столь интимного характера. «Эти письма написаны ведь не мне!» И в этот момент печатный набор отстраняет неловкость: начинаешь понимать, что имеешь дело не с частными письмами, а с литературным произведением, даже если оно совсем необычное и новое. Это значит, что письма «касаются именно меня», меня не как героя романа, а как цветаевского читателя чуть меньше, чем «через сто лет».

Может быть, сама история переписки М.И.Цветаевой и К.Б.Родзевича не всем известна и стоит о ней напомнить? Цветаева, находившаяся одна с ребенком в голодной и холодной Москве, пережившая и революцию, и гражданскую войну, и смерть младшей дочери, и разлуку с мужем, и страшную неизвестность о его судьбе, с помощью Эренбурга разыскала мужа. В 1922 г. он уже собирался учиться в Карловом университете в Праге, и Цветаева решила бросить пусть разоренный, но все же свой дом, всех своих старых и новых друзей и поехать к мужу, чтобы восстановить семейную жизнь. Поначалу их приютил Эренбург в Берлине, через несколько месяцев семья переехала в Чехословакию, Сергей Эфрон ездил учиться в Прагу, а Цветаева с дочерью устраивалась в разных пригородах.

Среди новых знакомых появился один из бывших сослуживцев Сергея, обаятельный и милый человек Константин Болеславович Родзевич. Между ним и Мариной Цветаевой загорелась страстная любовь.

В издании Е.Б.Коркиной тексты писем вместо предисловия предваряются хронологической таблицей жизни Цветаевой в Чехии, что позволяет читателю постоянно проверять названия произведений Цветаевой или ее места жительства и не путаться в догадках при чтении писем. Из этой хронологии читатель узнает, что Цветаева жила не только в пригородах Праги, но и долгие месяцы в самой Праге. Тут, конечно, появляется такой вопрос: если хоть какое-то время Цветаева с Родзевичем жили вместе, то зачем письма? Правда, из текстов и из предисловия видно, что они встречались даже в самый разгар любви нечасто, видимо, раз в неделю, один-два дня подряд, да и только. Он учился, она жила в Праге у друзей. Но вопрос остается.

Это и есть одна из особенностей Цветаевой-писателя. Во-первых, письма были частью ее художественного творчества, и она ожидает такого же отношения к письму от адресата. Поэтому, например, в других изданиях так часто встречаются черновики писем. Она сама о них рассказывает в дневниках или их приводит. Во-вторых, для того, чтобы чувство жило в разлуке, присутствие нужно длить. Например, в пятом письме она пишет: «Семь часов. Оконная синь. Ваш обычный час. Вас не будет и я Вас не жду. Мне спокойно. Я с Вами». Письмо именно и дает возможность продолжить разговор и почувствовать присутствие не только любимого, а вообще другого. Более того: длить это присутствие и длить письмо или ожидание его. Поэтому она в других местах рассказывает о том, что от близкого человеке получила письмо утром, но ждала до вечера, чтобы его распечатать. И с этими письмами повторяется то, что она так часто длила с письмами Пастернака.

К тому же, как она пишет в некоторых стихотворениях, есть такой парадокс: присутствие любимого иногда мешает глубине общения: «Мы вчера хорошо расстались встречаться труднее, чем расставаться». Мы входим в недра сложностей поэтических чувств, ибо пишет уже не просто влюбленная в Родзевича Цветаева, а влюбленный поэт, описывающий все оттенки своей любви: «Другой мне всегда мешал, это была стена, об которую я билась, я не умела с живым! Отсюда сознание: не-женщина я, дух». Но в этой переписке появляется и нечто неожиданное в первый раз она желает иметь свой дом: «Я хочу, чтобы на те несколько часов, которые я буду у Вас, я была дома. Чтобы не было лихорадки пить, платить, идти. Я не хочу все время пить, мне надоела чашка или стакан, как только я опущу глаза».

Исключительность рецензируемой переписки заключается и в том, что это быль: в первый раз мы встречаемся, грубо говоря, с настоящим любовным романом. Мы узнаём со второго письма, как зарождается любовь: «Пока прислушиваюсь. Боюсь, что то новое, что растет, уже не подлежит стихам, стихии в себе боюсь, минующей а быть может: разрывающей! стихи».

Мы знаем, что в таком-то году между таким-то и такой-то возникла любовь, он был одинок, она замужем, какое-то время они жили вместе и были по-настоящему счастливы. Не так часто в своих стихах или особенно в письмах, Цветаева бывает счастлива. Счастлива от одной встречи да, от одного взгляда, или знака внимания, или рассказа да, от удачного стихотворения да, и еще как. А от любви совсем редко.

А тут поэт испытывает к адресату писем бесконечную любовь, радость от встреч, абсолютное не просто воплощение, которое ей так нужно, а что-то другое, новое. И тем не менее опыт подсказывает нужные слова: «Друг (...) мы в начале встречи, помните это. Не надо спешки, не хочу задыхаться, хочу глубокого вздоха (...) У нас помимо любви, должно быть смертное содружество акробата. В моих руках Ваша жизнь и в Ваших моя».

В самом начале их знакомства была пасхальная служба в церкви, и Цветаева, вспоминая о ней в письме, говорит: «Я хорошо помню эту ночь: спящую Прагу, какие-то мосты, сады, свое одиночество, какой-то спор о традициях. И еще одну минуточку у храма, по окончании службы». Все эти мосты, сады, одиночество будут описаны потом в «Поэме Конца», но не христосованье в пасхальную ночь.

Позднее, когда уже наступает боль, женщина задумывается над тем, что было и еще длится, и выдает всю силу своей подлинной любви: «Весь мой прошлый год прошел так. Встретившись с вами, и я встретилась с никогда не бывшим в моей жизни: любовью-силой, любовью-высью, любовью-радостью. Ваше дело довершить, или, устрашившись тяжести бросить. Но и тогда скажу, что это в моей жизни было, что чудо есть и благословлю Вас на все Ваши грядущие дни».

Даже когда он уходит, она его все равно любит до конца и ни в чем не упрекает, а только продолжает любить: «Что Вы потеряете от того, что я знаю, что Вы мне радуетесь? Да ведь это же единственное оправдание наших встреч! Радость друг другу пусть через боль? Пусть через столик!» Этот столик займет особое место в «Поэме Конца». И, как мне рассказывала Ариадна Эфрон, «Поэма Горы» писалась на одном дыхании, на взлете страстной любви, тогда как «Поэма Конца», скорбного плача и крови человека, напоминающего раненого зверя, создавалась долго и с большим трудом.

Кроме того, в отношениях между влюбленными женщина-поэт впервые находит какую-то для нее совершенно новую возможность «воплощения». В жизни Цветаевой было немало любовных драмы. Нам известны другие примеры страстной переписки Цветаевой с разными людьми: кроме Бахраха и Пастернака, были еще и Гронский, и Штейгер, и многие женщины, адресаты многочисленных и порой эмоционально насыщенных писем Цветаевой. Но была невозможность счастливой любви от чувства недовоплощения, как это видно в «Поэме Конца» и тут, в письме: «Пока Вы есть в моей жизни все живет».

Может удивить читателя и упоминание здесь других писем и других корреспондентов, к которым автор, как известно, тоже испытывал горячие чувства. Это другая особенность цветаевского творчества: она писала личные, даже интимные письма разным людям, мужчинам и женщинам, подчас даже одновременно: одна страсть иногда вышибала другую, иногда нет.

В письмах придается особая значимость понятию «час» («отражение часа», или «вещь должна в свой час просиять» о потерянной палке, или еще в других поворотах). Если вспомнить, что чуть раньше шла переписка с Бахрахом и создание сложнейшего стихотворного цикла «Час души», то начинаешь задумываться о том, что литературоведы называют интертекстуальностью!

Какую сильную, чувственную и богатую любовь к жизни разбудил в женщине «Арлекин»: «Как я все люблю из окна! Мост, откос насыпи, чахлую травку сквозь шпалы (милая трава!), задымленные деревья, белье, треплющееся на заборах* А вода какое освобождение! Ты только тогда понимаешь, как тебе хотелось пить! И все это в глаза, в уши, в ноздри: свет, звук, запах, вся Жизнь разом!» Но при всей непосредственности выражения своих чувств, Цветаева и здесь сохраняет писательскую дистанцию: «из окна».

А в уже известном письме к «Арлекину» (пятом), Цветаева наконец признаётся: «Вы сделали из меня чудо, я в первый раз ощутила единство неба и земли». И далее: «Милый друг, Вы вернули меня к жизни, к которой я столько раз пыталась и все-таки ни часу не сумела жить». И еще: «Вы мое спасение и от смерти и от жизни, Вы Жизнь. (Господи, прости меня за это счастье!)». И в конце, уже перейдя «на ты»: «Я тебя люблю».

Видимо, это и есть счастье, настоящее счастье разделенной любви, то есть для Цветаевой желанное и долгожданное воплощение.

«Вы меня ни разу не обидели, Вы мне ни разу не сделали больно. (...) Я с Вами глубоко счастлива когда с Вами».

У поэта есть чувство обладания, и довольно быстро появляется обоюдная ревность: «Друг не верь ни одному моему слову насчет других. Это последнее отчаяние во мне говорит. Я не могу тебя с другой, ты мне весь дорог, твои губы и руки так же, как твоя душа (...) Не отдавай меня (себя) зря. Будь мой». Ревность и по поводу ранних любовных приключений, которые Цветаева называет болезнью, и по поводу случайных встреч, подарков или разговоров возлюбленного. Цветаева испытывает, как и Ахматова в другое время, чувство вины за все прошлое. O своих отношениях с «Подругой» она говорит как о «женском документе», хотя страница этого глубокого знания себя и самоанализа заслуживает большего: «Ваше дело сделать меня женщиной и человеком, довоплотить меня».

Цветаева почти сразу поняла, что с любимым ей не разделить того главного, что составляло весь смысл ее жизни. Родзевич, любивший мужественность Гумилева, не ценил и не читал ее стихов. Жалобы на эту тему повторяются, даже когда она пишет уже в восемнадцатом письме: «Благодарна Вам каждый миг своей жизни. Вся любовь, вся душа, все мысли с Вами. Когда кто-нибудь передает от Вас привет, сердце останавливается. (...) Мне здесь нечего делать без Вас (...) Пишу Вам, как пью. Простите этот срыв. Я точно побыла час в раю». Но вместе с тем довольно рано (восьмое письмо, а их всего 31): «Я умею быть спокойной и веселой, мы бы с Вами чудесно жили, только одна просьба: полюбите мои стихи! Не давайте мне быть одной со стихами! Оспаривайте меня, утверждайте свое господство и здесь». Цветаева не хотела понять, что этого не могло быть, что от своего одиночества поэта ей не уйти.

Размолвка начинается уже с тринадцатого письма. Цветаева пишет, что должна с любимым увидеться, что она истерзана, это и есть начало конца, начало мужской жестокости. По поводу рассказанной им другой любовной истории она пишет ему: «Ужасает меня (восхищает) непримиримость Вашей любви. Ни кольца, ни книги, мне это даже сегодня было больно.

В таком отказе царственность, сознание права на все, из моего мне же даришь».

И она остается, верна своему чувству восхищенной любви, ни разу не высказывая ни одного слова обвинения или упрека.

Еще я хочу подчеркнуть другой аспект, совсем удивительный, в этой переписке. Были современники, говорившие мне, что Цветаева в своих поэмах «неприлична, непристойна», особенно, когда она пишет, что любовь это

Мне кажется, что не эротика Цветаевой шокировала их, а скорее сила и образность описания страсти, любви и боли. Есть и в пятом письме такое место вероятно, и оно может шокировать, но в этих строчках присутствует вся нежность, глубина любви, полная, редкая у Цветаевой самоотдача и абсолютная чистота бесконечной силы чувства:

«Сейчас лягу и возьму тебя к себе. Сначала будет так: моя голова на твоем плече, ты что-то говоришь, смеешься. Беру твою руку к губам отнимаешь не отнимаешь твои губы на моих, глубокое прикосновение, проникновение смех стих, слов нет и ближе, и глубже, и жарче, и нежней и совсем уже невыносимая нега, которую ты так прекрасно, так искусно длишь».

И сразу после этого вполне откровенного описания идет «авторская речь», то есть фраза, которая выдает с головой поэта-творца, стоящего за спиной любящей женщины, и произведение искусства, а не просто любовное письмо: «Прочти и вспомни. Закрой глаза и вспомни. Твоя рука на моей груди, вспомни. Прикосновение губ к груди». Будто поэт советуется со своим адресатом уже на профессиональном уровне: хорошо, мол, я описала нашу любовь, не правда ли? Есть и другие такие «писательские» признания, показывающие особое отношение автора к письмам («привезите мне то письмо, не посланное» или «Перечитываю свое вчерашнее письмо: это не ночной угар, это Ночь. Ни от чего не отрекаюсь» ). Для Цветаевой характерно использование любого своего текста как черновика к будущему творению: его надо хранить, беречь и перечитывать/переписывать, о чем свидетельствуют многие страницы в «Сводных тетрадях», по крайней мере три или четыре раза перередактированных, а также «Записные книжки», где есть следы правки более поздней, чем время самого написания (когда его можно установить).

Далее предстоит работа исследователям: описывать мастерство Цветаевой в жанре писем и отдельно любовных писем, сравнивая одну переписку с другой. Работа эта уже началась.

А пока читателю остается удивительное произведение искусства, украшенное всеми конкретными возможностями специалистов в области творчества Цветаевой и тонкого издательского умения. Иными словами, книга эта и абсолютная новость для специалистов, и ценный подарок любителям русской литературы, то есть соединение эрудиции со вкусом и деликатностью.

Париж



©   "Русская мысль", Париж,
N 4385, 15 ноября 2001 г.,
N 4386, 22 ноября 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...