ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

ЛЕОНИД ЛЕРНЕР
Костромские деревенщики

Интернет-версия публикации в 4-х частях.
[ Часть 2 / 4 ]

Глава II. ДАЧНИКИ

Если бы Владимир Даль дожил до наших дней, думаю, сделал бы весьма существенные поправки к своему толкованию «дачника». Ибо «охотниками до дачной жизни» считал русскую интеллигенцию врачей, инженеров, адвокатов, традиционно снимавших летом дачи в пригородах.

В советские времена это понятие круто изменилось. Я еще застал так называемые дачи старых большевиков, внешне (сосновый лес и гамак) удивительно напоминавшие летний приют горьковских «Дачников», но объятые неясной тревогой. Заслуженных революционеров вскоре пересадили из этих уютных усадеб в лагеря. А на их месте поселили правительственного чиновника, введя в нашу жизнь понятие «госдача» страшно далекое от народа.

Ну а что же народ? В дачных пригородах русскую интеллигенцию сменила советская, куда более скромная в своих желаниях. А люди попроще отправлялись на отдых в деревню, благо (вплоть до 60-х) у каждого третьего горожанина были сельские родственники смычку города и деревни не могла оборвать даже коллективизация. Когда же, покончив с кулаком, уже в хрущевскую «оттепель» объявили войну и всему остальному крестьянству деревня совсем опустела. Так было положено начало широчайшему дачному движению горожан, лишившихся летнего сельского отдыха и встревоженных резким дефицитом сельского продукта.

На этом история беззаботного российского дачника закончилась. И началась история горожанина, возвращающегося на круги своя, к земле-матушке. Ибо, взяв в руки лопату, чтобы посадить свою картошку, построив свой домик, чтобы глянуть из окошка на свой огород, человек (в то время еще советский!) вдруг ощутил такое волнение, какого не испытывал даже на Красной площади. И кто знает, может, именно тот советский дачник и открыл эру будущей «перестройки»?..

Впрочем, этот исторический экскурс имеет лишь косвенное отношение к нашим героям. Ибо мои «дачники» живут в глуши, среди крестьян, с которыми уже много лет делят их радости и беды. Они не преследуют никаких особых целей, не одержимы богоугодными делами, не заряжены патриотическими идеями. Просто живут. Возделывают огороды, ходят по грибы... Только однажды вдруг осознали, что и небо, и река, и лес, и люди, живущие здесь с незапамятных времен, а нынче брошенные и забытые государством, это и есть их настоящая родина.

Художник-тракторист

На Костромщине стоит жара и сушь. Однако черники в ряполовских лесах на удивление. Ягода смотрит из сухих мхов тысячью темно-синих глаз. Каждое утро художник Гера Комаров приходит домой с полным ведерком.

А когда по грибы? интересуюсь я.

Скоро и по грибы, отвечает Комаров, заваривая чай со зверобоем.

В этот чернично-грибной край Комаровы заехали лет тридцать назад. Плыли по Волге. Потом шли лесами, не встречая деревень. К ночи пришли в Ряполово и постучали в окно к Сухановым. Баба Настя (тогда еще здравствующая) отвела в чей-то пустой дом. Утром явилась хозяйка, переехавшая с семьей в центральную усадьбу, и предложила москвичам свой дом за 120 (!) рублей.

Дом за 400 километров от Москвы не обуза? сомневаюсь я.

А где еще найдешь так дешево? возражает Гера. Да я обалдел от радости. Жил тогда в коммуналке 12 метров, двое детей. И вдруг свой дом с лесом, рекой, землей.

Но земля-то колхозная...

Председатель колхоза сказал: «Пользуйся. Но не ставь забора. И помни, кто здесь хозяин. Захочу бульдозером тебя снесу». С тех пор вот и пользуюсь. И никому до меня дела нет. Здесь понял: живешь в деревне обязан на земле трудиться. А для художника земля и вовсе что холст: рисуй, как хочешь.

Усадьба комаровская живописна. Вокруг дома настоящий английский газон ковер из плотной изумрудной травы. На фоне заброшенной деревни, поросшей бурьяном и лопухами, владения Комарова будто с другой планеты. Газон окаймляют яркие цветники. Огород большой, сытый, ухоженный: здесь растет все, даже фейхоа.

Миллионы людей в России нынче мечутся с извечным вопросом: что делать? размышляет художник. А ведь яснее ясного что. Без земли человек неполноценен. Земля панацея от любой беды. Судачат: как приблизить ее к человеку? Конечно, нужен закон. А пока его нет, бери землю. Приезжай и живи на ней.

Дочки Комаровых тоже здесь, посреди леса и поля, в трудах праведных росли. Обе стали художницами по цветам дивные букеты сочиняют. А младшая, Татьяна, и вовсе с деревней породнилась, вышла замуж за тракториста из Бычихи. Впрочем, муж уже пересел с трактора в автомобиль. А трактор перешел к тестю.

Ну хорошо, а трактор-то тебе зачем? не унимаюсь я.

Спроси у Толи Панова, он тебе скажет зачем.

Инвалид Толя Панов, по прозвищу «Маресьев» (нет ноги, руки, и много еще чего на войне оставил), в друзьях у всех «дачников», полюбивших его за редчайшее жизнелюбие. А еще за то, что всегда готов слетать в далекий от Ряполова магазин. По мнению Комарова, Панов даже превзошел Маресьева: с одной ногой по лесным колдобинам на разбитом велосипеде такое «ралли» никому другому не одолеть. А вот картошку, которая только и выручает Панова, помогает ему сажать художник-тракторист Гера Комаров. И не только Панову, той же Сухановой.

Вечером чаевничаем у старенькой Любы Сухановой, единственной из всего полнокровного рода оставшейся в Ряполове, в огромном родительском доме, с необъятным огородом, который упрямо ведет из последних сил.

Когда Гера к нам приехал, вспоминает она, здесь еще колхозное стадо паслось, голов аж в 300. Помню, комаровские девчонки из дома боялись выйти по улицам бык за коровами бегал. А рядом со мной жил Ваня Иванов, наш пастух. Теперь живет на кладбище.

Зачем же такой большой огород держите? Для кого? спрашиваю Любу.

Родня в городах: сестры, племянники. Меня к себе не зовут, да может, кто сюда за наследством приедет? А может, и останется?..

Чудаки из Абросьева

Самые «молодые» (в том смысле, что живут здесь всего 12 лет) дачники хозяйничают в Абросьеве. Татьяна Браткова, известная в прошлом журналистка, полистав первые «перестроечные» газеты, сказала мужу, военному физику Мазину: «Моя журналистика, Леня, умерла. Заводи машину!»

И они поехали в деревню, к своему другу-писателю Ларину, чтобы жить так, как живет он. Но им и в голову не приходило, как далеко зайдут их деревенские фантазии.

Деревню знала плохо, рассказывает Таня. Чего я хотела? Тишины, покоя, природы, одиночества, словом буколиков. А вот не бывает дня, чтобы в наш дом кто-то не наведался.

Сначала жили тихо, в стареньком доме, подняв его из крапивы, поставив на ноги лежавшую на боку печь. Но постепенно молва о «дачниках-чудаках» обошла все редкие лесные деревни, а Танина доброта стала притчей во языцех.

Скажем, приносят клубнику на варенье. А у меня нет денег, жду Леню с зарплатой. Просят возьми в долг. Несут грибы со всех сторон бери, Таня, может, когда и заплатишь. Везут навоз, у нас во дворе тонны лежали. И, знаешь, все брали. Не могла я им отказать, людям по году пенсии не платили. Иные, конечно, нас за идиотов держали. Но я не обижалась. Зато поняла, что жить по-барски, «дачниками», здесь не годится.

Начали с огорода. Землю, не паханную с десяток лет, брали с боем: гора выкорчеванных корней была выше сарая; когда жгли, вокруг решили, что в Абросьеве пожар. А тут и навоз пригодился. Урожаи овощей такие, что огурцов, кабачков, помидоров закатывают сотню трехлитровок всю Москву угощают... Затем рядом со старым поставили новый дом. Тут и аукнулось все здешние умельцы на этой стройке сошлись: кто за деньги, кто за харчи, а многие просто по дружбе помогали.

Мы сидим с Таней и Леней у камина, в котором ярко горят ольховые «царские» дрова. Их привезли плотники Вовчик и Серега молодые майкопские мужики, строившие этот дом. После армии в поисках работы заехали на Костромщину, но заработать и здесь оказалось непросто до сих пор бездомные. Ольховые дрова им заказал костромской бизнесмен для своего заводика рыбу коптить. Потом вдруг отказался. А Браткова взяла: для камина.

Леня, у меня идея, говорит она мужу, давай купим Вовчику и Сереге дом в Михайловском, хватит им по людям маяться. Я уже присмотрела крепкий, теплый и недорогой.

Мазин согласен. Завтра же сам поедет с ребятами купчую оформлять. И, наблюдая отношения моих «дачников» с народом, я уже не удивляюсь. Былая настороженность к «доброхотам» давно уже перешла в искреннюю дружбу и взаимное уважение.

На наше застолье с «дачниками» у Тани с Леней сошлись все деревенские. Рядом с Герой Комаровым сидел «Маресьев» Толя Панов, оставив за порогом свой многострадальный велосипед; рядом с Леней Мазиным устроились Вовчик и Серега; возле Тани примостился сосед Виталий Васильев со всеобщей любимицей Мухой, ласковой рыжей дворнягой; Олег Ларин, как всегда, явился со своим другом Егорычем... Когда подняли стаканы, Василий Егорыч всех удивил:

До вас, обратился он к Татьяне и Леониду, это село звали Абросьево. А теперь, слыхал, его переименовали: не А-брось-ево, а А-хочу-ево.

Все засмеялись. А Браткова ответила:

Тост, между прочим, символический: сколько и скольких на этой земле бросили. Покойная баба Настя рассказывала: когда-то здесь жил деревенский мастер и кооператор создатель знаменитой колбасы «Ряполовской». У него отняли все и сослали. Он вернулся, жил в лесу, в шалаше, бабы таскали ему еду. Они не просто его жалели уважали былого собственника, человека, умевшего жить и работать. А теперь я скажу, чего и в самом деле хочу. Я люблю эту деревню. И хочу, чтобы люди, которых разлучили с отчим домом, вернулись в нее.

К началу публикации: глава 1-я ||| Следующая часть: глава 3-я

Кострома Москва

© "Русская мысль", Париж,
начиная с N 4383 от 01.11.2001 г.

ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...