ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

ЛЕОНИД ЛЕРНЕР
Костромские деревенщики

Интернет-версия публикации в 4-х частях.
[ Часть 3 / 4 ]

Глава III. КОМУ НУЖНА ЭТА ЗЕМЛЯ...

Помню, впервые приехав в Ряполово, я по дороге зашел в центральную усадьбу к тогдашнему председателю колхоза имени ХХ партсъезда Пономареву и поинтересовался, сколько в его владениях «неперспективных». «Штук сорок таких деревень мы уже снесли, осталось меньше половины, деловито ответил он. Что касается Ряполова, добавил председатель, я его терплю, покуда там старики-пенсионеры свой век доживают».

Перед Ряполовом стеной, в рост человека, стояла трава. Я шел по ней бесконечно, весь мокрый от росы. Трава кончилась у самых заборов, где косили пожилые крестьяне. Двое из них враз остановили полет своих кос и радостно поздоровались. Так я познакомился с Ивановыми, Василием Егоровичем и Манефой.

Возвращение

В тот же вечер Василий Егорович, тогда еще «молодой» пенсионер, пришел к Ларину с неизменным бидоном собственной бражки. Я в свою очередь выставил «Московскую» и слушал хмельные рассказы бывалого крестьянина, прошедшего сквозь все тяготы советской деревенской жизни. Не жизнь, а сплошная драма. Но Василий Егорович находил в ней столько юмора, что я любовался его душевным здоровьем. «Слышь, Игрич (Игоревич, отчество Ларина. Л.Л.), а знаешь, как я вез бюллетени на выборы из Ряполова в Кузнецовский сельсовет? На колдобине ящик слетел с телеги и весь блок коммунистов и беспартийных наружу!»

Мой пятилетний сын Мишка вместе с трехлетним ларинским Кирюшкой ходили за Василием Егоровичем как привязанные. Он к тому же заведовал Майкой, единственной ряполовской лошадью, и наши мальчишки скакали по двору на палках, называя их «Майками», а себя «Василь-Егорычами». А когда Иванов запрягал, во двор к нему набивалась детвора городские внуки и внучки, гостившие летом у всех ряполовских стариков. Сидели на телеге и, замирая, ждали, когда их с грохотом прокатят по улице. Ради одного этого мгновения дети сопровождали Василия Егоровича и Манефу на сенокос, в огород, на дойку, пытаясь помогать, путаясь под ногами. Перед катанием Манефа выносила ребятам куски хлеба с медом: «Ешьте, работнички, до обеда еще далеко».

Иванов развозил сено по дворам. А в промежутках баловал ребятишек. Присев на край телеги, обжигал вожжой Майку: «Но-но!» Лошадь пускалась в рысь, и дети, задыхаясь от восторга, вторили Василию Егоровичу. Я смотрел им вслед, и странное волнение охватывало меня. Когда они вырастут, думал я, уже не будет этого доброго крестьянина, который катал их на лошади по деревенской улице. И о самом Ряполове, наверное, останутся только воспоминания...

И вот я снова здесь. Задумчиво иду по пустынной улице мимо Белого пруда, заросшего осокой, с желтыми кувшинками на чистой воде. И снова навстречу... Василий Егорович! Высокий, худой, в ветхой кепчонке, с граблями на плече. И теперь уже знаменитый главный герой ларинской повести «С Егорычем в магазин». Прочитав в «Новом мире» о приключениях автора с Егором Егоровичем Четыркиным, я сразу узнал Василия Егоровича Иванова, первого своего ряполовского знакомца. Сам не раз ходил с ним в магазин. И, скажу вам, нет сегодня в глухом «неперспективном» краю походов более важных и увлекательных для всякого живущего здесь человека.

С Лариным и Егорычем в магазин

«По вторникам и субботам они выходят из лесов, чтобы в Курзеневском (то бишь в Кузнецовском названия деревень автором изменены. Л.Л.) сельмаге купить свежий хлеб». Так начинает свою деревенскую сагу Олег Ларин, придавая этим первым строкам воистину эпическое звучание. Ибо магазин, единственный на десять километров в округе, здесь всему голова. Тут вершится жизнь хлебом, похмелкой, горькими и радостными вестями. Тут собирается весь деревенский «свет» себя показать, других посмотреть. Сельмаг это своего рода театр. И, как драматург-лицедей, Олег Ларин лукаво зашифровывает имена своих героев.

«Из Обронькина (то бишь Абросьева. Л.Л.) с котомкой за спиной спешит, летит молодой пенсионер Виталий Васильев. Что снег, что дождь ему все нипочем...» И я вспоминаю крепкого жилистого крестьянина, которого соседи-москвичи окрестили трудоголиком: зимой и летом по хозяйству, круглые сутки возле скотины и в огороде. Две костромские семьи дочери и племяша подкармливает Виталий.

«Из Федулова (то бишь из Федорова. Л.Л.) с горки спускается Евгений Христофорович Селиверстов, Жека-Медонос (в миру Алексей Селиванов, Леха-Медонос. Л.Л.), суетливый мужичонка с непросыхающей слезой в левом глазу...» И я вспоминаю, как однажды осенью, выйдя из холодного мокрого леса, мы грелись и сушились в его избе, заедая мутный самогон янтарным и пахучим селивановским медом. В этом году, незадолго до моего приезда, Леха-Медонос умер. И, проходя через Федорово, мимо его заброшенной пасеки, я был атакован злыми осиротевшими пчелами.

«Семенящей боязливой походкой трусят из Сбитенькина две Зины, Емухова и Андрейкова, обеим на пару 150, обстукивая тропку своими клюками. Из Шотова толстая старуха Постылицына, из Шамордина смешливая бабка Шура Иванова...»

А за всей этой торжественной процессией следует, наконец, и сам автор с закадычным своим деревенским дружком, которому в повести сохранил отчество, чтобы свои узнавали. Но назови его Ларин хоть Папой Римским, все равно скажут это же Василий Иванов!

Прощание с коровой

...И вот я стою с Василием Егоровичем на тихой ряполовской улице, удивляясь, почему он один, без Ларина.

Игрич в «вермутский треугольник» ушел. (Так Егорыч прозвал сельмаг с тех пор, как однажды купил там вермут). А я теперь по вторникам не хожу силы нет, отвечает Иванов.

Я не видел его всего три года, но сразу отмечаю, как он постарел. И, кажется, знаю, почему: жена Манефа умерла.

Теперь у меня только Игрич остался, грустно шутит Василий Егорыч.

А дочка, внуки?

Они в Костроме, отрезанный ломоть. Вот когда совсем не смогу ходить в магазин поеду к ним. Помирать.

Я захожу с ним в сарай, где вдумчиво жует черно-пестрая Ветка. Василий Егорыч подсаживается к ней с ведром.

А я вспоминаю, как, бывало, по вечерам ходил к Ивановым за молоком. Манефа подавала высокий узкогорлый глиняный кувшин замечательной ручной работы. «В Митенкине их делали, говорила Манефа. Там искусные мастера жили. А теперь остался один старый гончар Саша Немой. Эх, раньше как было! оживлялась она. Народу-то, гармонистов в Ряполове! Праздник волной шел по деревням: начинали в Федорове, потом шли в Абросьево, потом в Жилино, затем в Ломки, а кончали всегда у нас. А песен-то, плясок! Частушки, Вечерняя, Ярославская, Сени, Елецкого...»

Закончив доить, Василий Егорыч вдруг сообщает:

А знаешь, я ведь корову-то продаю. На что она мне теперь? Раньше за молоком из Кузнецова приезжали. Игрич с женой берут, Комаровы. А остальное куда? Да и косить мочи нет.

Есть покупатели?

Цыгане из Костромы. Прошу восемь тысяч, но больше пяти не дадут. Да все одно отдам.

К началу публикации: глава 1-я
||| Предыдущая часть: глава 2-я
|||
К окончанию: глава 4-я

Кострома Москва

© "Русская мысль", Париж,
начиная с N 4383 от 01.11.2001 г.

ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...