ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

К пятой годовщине со дня смерти Иосифа Бродского

Самуил Лурье

БОГ И БРОДСКИЙ

Сокращенный вариант статьи, которая будет опубликована в журнале "Нева".

(начало см. в N 4350)

Тут нужен вообще-то сноп цитат: Бродского прочли так недавно, так наспех, что почти не запомнили, жалею тех, кто не читал совсем, но приведу только отрывок из "Разговора с небожителем" и только чтобы показать, как верен поэт своей навязчивой идее: будто стихи это взгляд откуда-то сверху и крик куда-то вверх, словно кто-то назначил его носителем смысла нашей жизни. Но ведь мы-то с г-жой Савельевой вроде бы точно знаем, что Пушкин, скажем, в "Пророке" просто шутил и любые стихи (равно и всякая проза) есть продукт отдельно взятого ума. Не Муза же, в самом деле, их диктует! И у христианского Бога определенно есть занятия поважней. А вот Бродский все время кого-то благодарит неизвестно за что за какое-то там призвание, а стихи его читают хорошо если десять человек и ведь надежды никакой!
Благодарю...
Верней, ума последняя крупица
Благодарит, что не дал прилепиться
к тем кущам, корпусам и словарю,
что ты не в масть
моим задаткам, комплексам и форам
зашел и не предал их жалким формам
меня во власть...

О третьем томе

Судьба Иосифа Бродского трехчастная (как у Александра Блока; бывают, между прочим, двухчастные: вспомним Тютчева, но это к слову), и как раз третий, так сказать, том, заокеанский, доставил ему славу.
Действительно: даже если бы остались только стихи, написанные за границей (их очень много; плюс много прозы; плюс переводы... можно поверить, что тунеядца и впрямь кто-то принуждал в отдаленной местности), Бродского все равно пришлось бы рано или поздно, и притом независимо от Шведской Академии, признать великим русским поэтом.
Он создал собственную систему стихосложения (в ней метроном не стучит), и собственную метафизику (в ней небытие первично и определяет сознание), и ни на кого не похожий слог, в котором вырезан, как иглой на пластинке, незабываемый голос.
У него появился сквозной сюжет точней, два пересекающихся сюжета: по горизонтали, то есть вдоль параллели, разлука навеки, видение того берега, мысль заходит на востоке; а по меридиану она забирает вверх, к полюсу холода.
Потому что перед нами разыгран безнадежно опасный опыт существования без иллюзий, в том числе без главной: что мироздание вращается якобы вокруг некоего бесценного местоимения.
Пейзаж, интерьер, натюрморт читаются, как тексты, понятные насквозь, если разглядывать их с изнанки, из другого измерения, где нас нет и где нисколько не лучше...
И я когда-то жил в городе, где на домах росли
статуи, где по улицам с криком "растли! растли!"
бегал местный философ, тряся бородкой,
и бесконечная набережная делала жизнь короткой.

Теперь там садится солнце, кариатид слепя.
Но тех, кто любили меня больше самих себя,
больше нету в живых. Утратив контакт с объектом
преследования, собаки принюхиваются к объедкам,

и в этом их сходство с памятью, с жизнью вещей. Закат;
голоса в отдалении, выкрики типа "гад!
уйди!" на чужом наречьи. Но нет ничего понятней.
И лучшая в мире лагуна с золотой голубятней

сильно сверкает, зрачок слезя.
Человек, дожив до того момента, когда нельзя
его больше любить, брезгуя плыть противу
бешеного теченья, прячется в перспективу.
Не исключено, впрочем, что нельзя полюбить эти стихи, пока не доживешь хоть воображением до момента, обозначенного последней строфой.

Вместо тоста

...Пять с чем-то лет назад Иосиф Бродский был еще жив. Пять с чем-то лет назад по случаю дня его рождения написал я несколько слов, которые лучше повторить, чем пересказывать:
ока он пишет стихи, какие пишет, наше поколение от старости заговорено и Роберт Фишер никому не проиграет.
Все понимать, но ничего не бояться, обращая неизбежность утрат в свободу отказа.
Бродский автор последней иллюзии: будто жизнь без иллюзии смысла имеет смысл. Только в этой иллюзии реальность похожа на себя пока звук, распираемый силой такого смысла, наполняет нас невеселым счастьем.
Бродский храбр настолько, что верит в существование Вселенной без себя. Собственно говоря, он только и делает, что испытывает данность чьим-нибудь отсутствием чаще всего своим, выказывая необыкновенное присутствие духа.
Он самый привлекательный герой нашего времени и пространства. Метафизика его каламбуров посрамляет смерть и энтропию и внушает читателю нечто вроде уважения к человеческой участи ведь это ее голос:
Только пепел знает, что значит сгореть дотла.
Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперед:
не все уносимо ветром, не все метла,
широко забирая по двору, подберет...
Как знать, как знать, хотя насчет Иосифа Бродского я совершенно уверен. Важней и несомненней, что не будь мы зрителями Феллини, читателями Бродского нипочем не догадались бы: кто мы, где мы и с кем.
Но что если сама догадка просто сон птичьего двора о перелетном гусе?
Все равно это лучший из снов".

По поводу гиен

А в конце января 96-го Иосиф Бродский умер.
Газета "Завтра" салютовала залпом острот:
"Иосифы Бродский и Мандельштам не любили Сталина.
Бродского решено каждый год хоронить то в Италии, то в Америке.
С бродским приветом обратились евреи России к евреям Америки".
И так далее.
Пресс-служба какого-то "Патриотического союза молодежи" разослала по редакциям официальное заявление:
"Стало чище в русской культуре. Исчез один из проповедников литературной шизофрении... К нашему народу смерть отдельно взятого безумного американского еврея никакого отношения не имеет"...
И тому подобное.
Грянул омерзительный бал: словно все эти люди не покидали зала суда точней, клуба строителей на Фонтанке, 22, тридцать два года, затаясь в темноте, ожидали исполнения приговора.
Некий доктор наук (из Пушкинского, понятно, Дома) издал брошюру "Правда о суде над Иосифом Бродским": никакой Вигдоровой там и близко не было, обвиняемый изобличил себя как антисоветчик, а писать стихи не умел вовсе. И впоследствии не научился. Да хоть бы и научился все равно еврей. А как сказал доктор Геббельс: когда еврей пишет по-немецки он лжет!
"Поэтический авторитет Иосифа Бродского не только неприлично раздут, он целиком мифологема небрезгливых и безудержных к саморекламе "Граждан Мира"!"
"Эта иррациональная поэзия Иосифа Бродского полностью чужда России, хотя она и звучит на русском языке..."
"Проходя круги ада, русские не ощущают свою ущербность от неприятия ими чуждой поэзии русскоязычного поэта. Утраты нет, потому что фиалки Бродского пахнут не тем. Поэт это скрывает: иначе не будут распространять его стихи, предназначенные быть троянским конем в мире доверчивых славянских чувств..."
И все такое.
Когда похоронный патруль уйдет, сказано у Киплинга, и коршуны улетят, приходит о мертвом взять отчет мудрых гиен отряд.
За что он умер и как он жил
(перевод Константина Симонова) это им все равно. Добраться до мяса, костей и жил им надо, пока темно.
Я пишу про все это с трудом: голос Иосифа Бродского меня перебивает; выступая перед выпускниками Мичиганского университета на тамошнем стадионе, Бродский говорил:
е задерживайтесь на них мысленно или вербально; не гордитесь тем, что вы простили или забыли их, на худой конец, первым делом забудьте. Так вы избавите клетки вашего мозга от бесполезного возбуждения; так, возможно, вы даже можете спасти этих тупиц от самих себя, ибо перспектива быть забытым короче перспективы быть прощенным. Переключите канал: вы не можете прекратить вещание этой сети, но в ваших силах, по крайней мере, уменьшить ее рейтинг. Это решение вряд ли понравится ангелам, но оно непременно нанесет удар по демонам, а в данный момент это самое важное..."

О гордыне

Видите ли, Иосиф Бродский успел додумать почти каждую мысль до точки, где она пересекается со всеми остальными. И эта, скажем, точка понимания почти совпала с той, откуда почему-то раздавались в нем стихи. Как если бы он брел, замерзая, к полюсу, наблюдая свой путь с Полярной звезды.
Все собаки съедены. В дневнике
не осталось чистой страницы. И бисер слов
покрывает фото супруги, к ее щеке
мушку даты сомнительной приколов.
Дальше снимок сестры. Он не щадит сестру:
речь идет о достигнутой широте!
И гангрена, чернея, взбирается по бедру,
как чулок девицы из варьете.
Очень коротко, очень грубо и приблизительно говоря, так называемый дар его? ему? не знаю обернулся в конце концов интуицией о так называемом космическом процессе. Точней и еще безобразней сказать: интонацией, передающей такую интуицию. Какое-то знание, безрадостное, но несомненное о Главном Сюжете поселилось в его гортани, а чтобы проникнуть в голос, переустроило русскую стихотворную речь, разогнав ее до скорости мысли ударами сверхмощных пауз.

Санкт-Петербург

начало ||| окончание

©   "Русская мысль", Париж,
N 4351, 1 февраля 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...