ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Юрий Дружников

О ПОЭТАХ И ОККУПАНТАХ

Вокруг стихотворения А.С.Пушкина «Клеветникам России»
Окончание.

Начало см. в "РМ" No.4353


Ответ может быть в том, что Пушкин многослоен, он, говоря современным языком, осуществляет в жизни несколько ролевых игр одновременно. «Осыпанному уже благодеяниями Его Величества, мне давно было тягостно мое бездействие... Если Государю Императору угодно будет употребить перо мое, то буду стараться с точностию и усердием исполнять волю Его Величества и готов служить Ему по мере моих способностей». В черновике этого прошения в Третье отделение поэт предлагает «употребить перо мое для политических статей», что показывает, как далеко он готов был пойти на компромисс.
Сказав «а», приходилось говорить «б». Жена да и сам он хотели жить светской жизнью, а свет диктовал свои условия. Платой за связи, протекцию, частые контакты с высшей знатью, министрами и самой царской фамилией было приспособление к их образу мыслей. Отсюда возникает другой Пушкин, то и дело обращающийся к Бенкендорфу и жаждущий доказать свою лояльность (далее мы выделили курсивом специфическую терминологию): «Ныне, когда справедливое негодование и острая народная вражда, долго растравляемая завистью, соединила всех нас против польских мятежников, озлобленная Европа нападает покамест на Россию, не оружием, но ежедневной, бешеной клеветою... Пускай позволят нам, русским писателям, отражать бесстыдные и невежественные нападения иностранных газет... Россия крепко надеется на царя; и истинные друзья Отечества желают ему царствования долголетнего».
Сие черновик. В беловике письма Пушкин «бесстыжие и невежественные» снял, но что менялось по сути? Он отходит от прежних друзей и единомышленников, перестает быть выразителем того, чего от него ждали. Зато те, с кем он сошелся в последние годы, даже и не сильные мира сего, а просто приятели, вызывают тревогу по пословице: скажи, кто твои друзья, и будет ясно, кто ты. Летом добрейший друг Нащокин писал (стыдно цитировать, но цензором быть еще хуже): «Поляков я всегда не жаловал и для меня радость будет, когда их не будет (остальных) ни одного полячка в Польше, да и только. Оставшихся всех должно в высылку в степи, Польша от сего пуста не будет, фабриканты русские займут ее. Право, мне кажется, что не мудрено ее обрусить». Кстати, выделенные нами курсивом слова Нащокина кастрированы в «Летописи жизни и творчества Пушкина», выпущенной в 1999 году (!), исправления исторических документов российскими пушкинистами продолжаются сегодня.
Пушкин воссоединялся с Бенкендорфом в борьбе против «духа своевольства» и воспевал Паскевича. Слова, брошенные когда-то им графу Воронцову, с обвинением того в лизоблюдстве, оказались бумерангом:
Льстецы, льстецы! старайтесь сохранить
И в подлости осанку благородства.

Если называть вещи своими именами, Пушкин, написав стихи «Клеветникам России», сам стал клеветником, никуда от этого не денешься. С другой стороны, пушкинский патриотизм можно рассматривать и просто как тему, к которой обращается профессиональный писатель. В отличие от патриотов с пушками, он не действует, но лишь пишет, и, признаемся, что это все же менее страшно. Однако же Пушкин выступает в «Клеветниках России» апологетом русификации и имперского чванства, певцом «России Третьего Рима». Если бы речь шла о завоевании отсталых племен культурную миссию можно было бы, если не одобрить с грехом пополам, то хотя бы лучше понять в контексте времени. В поэме «Полтава» Пушкин изображал кроваво подавленную попытку Украины освободиться от ига как патриотическую борьбу со шведской экспансией, но, конечно, под эгидой России. Теперь, отвоевав во Франции, Россия проводила «зачистку» в Польше, и это скорее напоминало версию татаро-монгольского ига.
Правящие верхи и националистически настроенная часть русского общества приняли инвективы Пушкина с восторгом. «Клеветники» были тотчас переведены на французский и немецкий, положены на музыку. Видные сановники один за другим высказывали похвалы поэту, от которого давно ждали чего-то особо патриотического, и вот свершилось. Пушкин получил даже поздравительное письмо от графа Хвостова.
Поразительно, что на стороне Пушкина оказался Чаадаев, пришедший от «Клеветников России» в восторг. За «Клеветников» Чаадаев назвал Пушкина «национальным поэтом». Видимо, в мыслях философа о мессианской роли России не хватало ему того, что он туманно называл «некоторым подобием политической религии».
Советские оценки стихотворения следовали имперской линии. «Едва ли можно указать во всей европейской литературе более возвышенное произведение в области политической лирики, писал Л.Поливанов о стихотворении «Клеветникам России». Для написания его нужен был не только патриот, нужен был и великий художник, проникнутый тем чувством меры, каким обладал только Пушкин». Другой советский официальный пушкинист, Д.Благой, объяснял, что стихи эти не против Польши (превращенной к тому времени в часть соцлагеря), но против экспансионистских планов Запада по отношению к России. И цитировал Сталина, что теперь у нас с поляками дружба.
Нетерпимость иных мнений проистекала из полного одобрения позиций русского поэта, что бы он ни сказал, иногда нося такой самоуверенный характер: «Мнение о Пушкине, создателе антипольской трилогии, остается в буржуазном литературоведении непреодоленным» (А.Кушаков). Чувствуете? Мол, со временем западные слависты себя преодолеют и станут защищать нашу имперскую позицию. Утаенный комический аспект советских интерпретаций этого стихотворения видится еще и в том, что с этим стихом Пушкин оказался политическим противником основоположников всего на свете Маркса, Энгельса и Ленина, которые поддерживали поляков.
Трактовка польских взглядов Пушкина и не могла быть иной. Харьковский пушкинист Леонид Фризман в послесоветское время писал, как в начале 60-х его статью, содержащую честные слова о Пушкине и польском восстании, боялись печатать без одобрения Пушкинского Дома, а там так и не дали разрешения: «Сплошь и рядом выдвигаются доводы, направленные на то, чтобы "смягчить" ошибочность позиции Пушкина, сделать ее более приемлемой».
Между тем среди польских авторов, несмотря на просоветскую цензуру, были стремления если не оправдать, то хотя бы извинить Пушкина. М.Топоровский, например, считал, что Пушкин просто не разобрался, оставаясь свободолюбцем в душе: на деле ведь ноябрьское восстание ослабляло царизм и укрепляло демократию в Европе.
По свидетельству современников, Пушкин читал стихи «Клеветникам России» царю и членам императорской фамилии, «чего, конечно, не сделал бы, справедливо рассуждает профессор Фризман, если бы не был убежден, что стихи понравятся». С этим стихотворением Пушкин оказался, по сути дела, в лагере черносотенцев. Он терял авторитет в лучшей части российского общества, ибо в данном вопросе перестал быть европейцем. Пушкинский европеизм бракосочетался с грубым отечественным национализмом.
Белинский в письме к Гоголю объяснил, «почему так скоро падает популярность великих талантов, отдающих себя искренно или неискренно в услужение православию, самодержавию и народности. Разительный пример Пушкин, которому стоило написать только два-три верноподданнических стихотворения и надеть камер-юнкерскую ливрею, чтобы вдруг лишиться народной любви!» Белинский обвинил Пушкина в том, что он стал искренне или неискренне прислужником режима. Царь победил. Ситуация, не устаревающая посейчас. Уже написав эти заметки, прочитал только что вышедшую в США по-английски книгу известной славистки из Техаса Евы Томпсон «Имперское сознание: русская литература и колониализм». Автор книги, перелистывая страницы поэзии и прозы трех веков, очень вовремя доказывает, что российско-советские колонии обрушились, но имперские амбиции в той стране, в умах многих ее писателей живы сегодня, цепями держа нацию во вчерашнем дне на хлебе и воде.

Дейвис, Калифорния

начало ||| предыдущая часть

©   "Русская мысль", Париж,
N 4355, 1 марта 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...