ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Илья Серман

БЛОК НА ЗАЩИТЕ СИМВОЛИЗМА

(окончание)

Начало в «РМ» No.4356


Вячеслав Иванов во второй том своего стихотворного сборника «Cor ardens»(1912) включил отдел «Rosarium», в котором около 80 стихотворений и каждое из них дает свое истолкование символического значения розы. В его программном стихотворении «Ad rosam» намеренно смешаны мифы и легенды разных стран и эпох, так что понадобился разъяснительный комментарий, который должен был свести воедино все, что в стихотворном тексте не было достаточно взаимосвязано: Роза в этом стихотворении может быть символом, охватывающим всю мировую культурно-поэтическую традицию.
В драме Блока «Роза и крест» «роза» появляется на всем протяжении действия, в самых разнообразных сюжетных и психологических ситуациях. О ней говорят разные персонажи. Так, банально о ней поет Алискан:
Аэлис, о роза, внемли,
Внемли соловью.
«Розой» клянется Бертран; «венок из розовых роз» украшал еще в детстве кудри Гаэтана. Вся драма строится то на метафорическом уподоблении «розы» человеческим чувствам, то «розе» как реальном цветке южной страны.
В поэме «Соловьиный сад»Блок, не отказываясь от своего музыкально-лирического восприятия мироздания, нашел новую форму поэтического разграничения мира вещей, живых существ, явлений природы и того, о чем можно только догадываться и что лежит в глубинах мироздания и жизни. Своей апологией труда и верного товарища в этом труде, осла, на языке классической русской лирики и русской басни и через не менее классические и уже ставшие запретными темы-символы (соловей и роза) «Соловьиный сад»выразил одну из самых важных для Блока 1912-1915 гг. гражданственных тем. В заметках по поводу книг для детей (по-видимому, 1914 года) Блок писал: «Россия явно требует уже не чиновников, а граждан». Конечно, не весь «Соловьиный сад» в этих словах, но в них одна из главных тем поэмы бегство не от жизни, а в жизнь, несмотря на всю ее неприглядность, жестокость и т.п.
Общественная тема «Соловьиного сада» дана у Блока неразрывно от ее литературно-полемического содержания. Но по условиям времени, когда поэма была опубликована, она не обратила на себя внимания критики. Думаю, что литературная борьба и утверждение определенных поэтических принципов неотделимы в поэме от ее гражданского пафоса. Позволю себе выдвинуть тезис о том, что «Соловьиный сад» это воинствующая защита символизма, как его понимал Блок, защита не теоретическая, а практическая поэзией, а не полемикой.
«Соловьиный сад» появился не ко времени в декабре 1915 годак. Умы и сердца уже были заполнены впечатлениями от войны. Обращение Блока к таким традиционным темам-символам, как «соловей» и «роза», могло показаться и странным, и несвоевременным, чем-то вроде поэтического анахронизма. Однако Блок, который всегда умел слушать гул истории, музыку событий, с какой-то особенной настойчивостью работал над этой поэмой в 1914-1915 гг. Он напечатал ее в декабре 1915 г., повторил публикацию в ноябре 1917 г. и выпустил отдельным изданием в июле 1918-го.
В записной книжке он отметил 14 октября 1915 г.: «Кончен вчерне «Соловьиный сад»». Если сопоставить эту лаконичную запись с немногими отражениями хода войны, событиями литературной и личной жизни поэта за 1915 г., то покажется объяснимой погруженность Блока в образы и звуки этой поэмы. Рядом с записями того же года 11 февраля: «Тревога. Война»; 28 февраля: «Плохо в России»; 9 марта: «Перемышль сдался»; 24 мая: «На войне все хуже»; 11 июня: «И Львов сдан»; 9 июля: «Но это не так ужасно, как было бы две недели назад», идет новая запись о «Соловьином саде»: «Бахвалился поэмой (Любе и маме нравится)», удивительная на фоне почти непрерывных записей о «тоске» и «ужасе» в самом себе, в своей жизни.
«Бахвальство» новой поэмой перед домашними не только трогательно как несколько неожиданное для Блока проявление непосредственности; оно свидетельствует, что поэт понимал значение своей поэмы. Редактору «Русского слова» он написал (по-видимому, в ответ на просьбу о сотрудничестве); «Лучшее, что у меня есть сейчас, небольшая поэма «Соловьиный сад»; я работал над нею почти два года, но ее надо еще отделать в мелочах и переписать. Если вас не смутит, что поэма совсем не касается злобы дня...»
Почему Блок был убежден, что символизм надо защищать и укреплять? Не только из чувства солидарности со своими единомышленниками и соратниками, хотя и это следует иметь в виду при оценке его позиции в 1910-е годы. Россия молодая страна, как был убежден Блок, именно поэтому ее культура, которой нет еще и двух столетий, очень хрупкое растение. С ним надо обращаться бережно. Русскую культуру, так интенсивно развившуюся на переломе веков, надо хранить. Верность символизму нужна не только по соображениям направленческой солидарности, а потому что символизм, по мнению Блока, это вершина русской поэтической культуры. Символизм снова сделал поэтическую стихотворную речь основной формой выражения духовной жизни русского общества, отвоевал гегемонию у прозы, абсолютное первенство которой в русской культуре 1840-1880 гг. неоспоримо.
Как и в каких формах Блок представлял себе эту защиту символизма? Эта защита, то есть продолжение поэтической работы предшествующего десятилетия, сочеталась с почти демонстративной защитой русской культуры. Одно из средств этой защиты нападение: нарочитая, подчеркнутая, «педалированная», как сказал бы Ю.Н.Тынянов, традиционность основных образов-символов «Соловьиного сада»... Преемственность в нем не только не скрыта она всюду, начиная с названия, которое как бы вобрало в себя всю разработку мотива соловья и розы в русской романтической лирике, да и в раннем творчестве самого Блока.
Поэма, так нравившаяся ее автору, построена на контрасте между тем, что окружает героя, и обитателями соловьиного сада, в ней идет борьба между голосами жизни и миром идеальной красивости:
Пусть укрыла от дольнего горя
Утонувшая в розах стена,
Заглушить рокотание моря
Соловьиная песнь не вольна.
На фоне очень конкретных черт работы и жизненных условий героя соловьиный сад кажется вполне реальным. Ограда у него «высокая и длинная», он «тенистый», через ограду свисают цветы «лишних» роз, у сада есть «ворота», решетка «резная», «колючие» розы опускаются «под тягой росы». Более того, и бегство героя из «сада» происходит вполне прозаическим способом:
И, спускаясь по камням ограды,
Я нарушил цветов забытье.
Их шипы, точно руки из сада
Уцепились за платье мое.
Иными словами, герой перелез через ограду, а не ушел через ворота («неприступные двери»), которые были, конечно, заперты... Поэтому ему пришлись пробираться через розовые кусты и испытать на себе остроту их шипов.
Другой мир, «сад», не входит в мир (пространство) моря и берега, скал, камней, работы, рабочего с его ослом сад существует отдельно, сам по себе; там время меряется иначе: тогда как на берегу идет смена дня и ночи и время течет, в саду нет времени, там как бы сбывается хорошо известное Блоку предсказание, что «времени больше не будет», то есть наступит вечность. Но эта вечность как бы мнимая, не настоящая.
У Блока сад не только место действия, как у Фета; соловьиный сад, как и море, это не только две локализованные в пространстве сценические площадки, на которых происходит действие. Они и сами в этом действии участвуют, они влияют на судьбу героя поэмы это силы, а не пассивные декорации.
Поэма построена на контрасте сада и моря, но не моря пиратов и авантюристов, а моря земного, прибрежного, того, которое неразрывно связано с работой, трудом, тяжелым, непрерывным и все же не менее прекрасным по своей символической сути, чем соловьиный сад с его хозяйкой и его розами.
«Соловьиный сад» это новелла, с неожиданным концом, но в привычной для лирики Блока кольцевой форме с повторением исходной ситуации:
А с тропинки, протоптанной мною,
Там, где хижина прежде была,
Стал спускаться рабочий с киркою,
Погоняя чужого осла.
Но повторение здесь формальное: речь уже идет о другом «рабочем», и осел «чужой», то есть в реальном мире идет время, и попытка уйти из него не проходит безнаказанно.
26 августа 1912 г. Блок писал И.П.Брихничеву: «Я все более стремлюсь к укреплению формы художественной, ибо для меня (для моего «я») она единственная защита». Почему надо было укреплять «форму» и о какой форме шла речь? Ответить на этот вопрос можно, только если мы посмотрим на литературную ситуацию того времени, как она представлялась Блоку. При этом недостаточно ссылок на «кризис символизма», о котором писали все и в обсуждении которого Блок принял самое заинтересованное участие. Сам себя Блок не считал этим кризисом затронутым и, как известно, в этом не ошибался. Его поэтическая работа этого времени, его «третий том», это бесспорно одна из вершин русской поэзии XX века. И все же Блок с интересом и некоторой тревогой следил за борьбой против символизма новых поэтических школ акмеизма и футуризма. Там, где другие видели кризис. Блок видел «момент переходный», а опасность, как ему казалось, шла извне: «нас немного, и мы окружены врагами».
Попытка продолжать «Возмездие» в 1913 г. не дала сколько-нибудь удовлетворительных результатов. Но мысль о поэме его не оставляла, и в 1914-1915 гг. он написал «Соловьиный сад». К этому времени Блок уже понял, что он в литературном движении «один» и что его защита символизма это защита его собственных литературных позиций: «...один и могу еще быть моложе молодых поэтов «среднего возраста», обремененных потомством и акмеизмом». Почему «моложе»? Потому что почувствовал удачу после чтений своей поэмы?
Свою творческую молодость Блок определяет сравнительно с теми, молодость которых для него сомнительна. Среди этих мнимых молодых особенно неприятен ему Гумилев и то, что декларировалось в его программной статье: «Как адамисты, мы немного лесные звери и во всяком случае не отдадим то, что в нас есть звериного, в обмен на неврастению».
В поэзии Гумилева Блока, видимо, всего больше неприятно поразили два момента: чуждость ее русским темам («заграничная штучка», как говорил Блок в 1921 г.) и заселенность экзотическими животными. Тут и верблюд, и носорог, и гиппопотам, и кенгуру. Появляются у него и мастодонты, и облюбованный пародистами изысканный жираф, а у его эпигона М.Зенкевича героями стихов стали ящеры, мамонты и махайродусы!.. Но не только в экзотике как таковой могла быть одна из причин неприязни Блока к стихам Гумилева. Ему, конечно, не мог понравиться принципиально важный для Гумилева этой поры прием уподобления людей животным. Так, героиня стихотворения «Кенгуру» в своем ожидании любви, в своем томлении не видит отличий от поведения кенгуру. Не могло понравиться Блоку и уподобление поэта животному в стихотворении «Гиппопотам».
В другом стихотворении, названном «Современность», Гумилев (до войны 1914 г., но это с ним бывало и позже) принципиально антиисторичен. Жизнь, как он ее воспроизводит в поэзии, существует для него не во времени, а только в пространстве отсюда географическая экзотика и интерес к неизвестному, ничем не связанному с ходом истории. Поэтому, когда у него в стихах появляется Сибирь, то и она вызывает только доисторические ассоциации и ничего другого. Как позднее о нем написал Ю.Айхенвальд: «Гумилев поэт географии. Он именно опоэтизировал географию, ее участник, ее любящий и действительно очевидец».
Вернемся к тому, что должно было быть в «Соловьином саде самым удивительным, к верному товарищу героя, ослу. После того как перед читателями «Чужого неба», «Колчана» прошел весь экзотический зверинец, осел у Блока, привычная фигура русской басни, да еще в сочетании с постоянными приметами поэзии Блока: розами, соловьями, «песнями», по скрытому замыслу поэта, должна была выполнять сложную роль. Осел в «Соловьином саде» работает не только на перевозке камней, он еще выполняет особую литературную работу пародирует экзотический зверинец в стихах Гумилева. Пародийность в данном случае очень любопытно осуществлена. Осел у Блока не заменяет человека и не используется для уподобления. Он очеловечен в том смысле, что трудится вместе с человеком и больше предан труду, чем человек, готовый ему изменить под влиянием любви.
В «Соловьином саде» все, что у Гумилева и его подражателей (например, у Зенкевича) осуществлялось при помощи редких и удивительных образцов афро-азиатской фауны, у Блока сделано без помощи географии и авантюрных романов из журнала «Вокруг света».

Иерусалим


начало

©   "Русская мысль", Париж,
N 4357, 15 марта 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...