ВЗГЛЯД С ЗАПАДА

 

Ален Безансон

ВОЗМОЖНО ЛИ ВКЛЮЧИТЬ РОССИЮ В МИРОВОЕ УСТРОЙСТВО?

печатается с продолжением


Чтобы ответить на этот вопрос, заданный мне Жаном Бешлером, надо довольно далеко углубиться в историю России. Я предлагаю исходить из замечательной работы Мартина Малии «Russia under western eyes» («Россия глазами Запада», 1999). Она строится вокруг следующей гипотезы.
Существует нисходящая линия, которую Малия называет «gradient» («уклон»), между западом Европы (Англией и Францией) и востоком, представленным Россией. Этот «gradient» носит хронологический характер. Накануне Первой Мировой войны отставание России от стран Центральной Европы (Германии и Австро-Венгрии) можно было оценить в три десятка лет, от Западной примерно вдвое больше. Тогда шел процесс сокращения этого отставания. Россия, по праву принадлежавшая к европейской цивилизации, все более становилась ее неотъемлемой частью после того, как в XVIII веке была принята в сообщество европейских стран. Коммунистический несчастный случай выбил Россию из этого сообщества и за 70 лет отбросил ее далеко назад. Сегодня Россия вновь идет вперед. Задача Запада, то есть США и Европы, помочь России осуществлять то «наверстывание», к которому она стремится всем своим существом. Ее призвание включиться в новое международное устройство, которое строится после падения коммунизма. Россия займет в нем место великой державы, станет одним из существеннейших его полюсов.
Я рекомендую прочитать богатый и глубокий труд Мартина Малии с тем большей настоятельностью, что намереваюсь подвергнуть критике несколько содержащихся в нем существенных утверждений.

1

Если возвратиться к Киевской Руси, то мы увидим ступень развития, вполне принадлежащую к европейской «галактике», которая тогда формировалась. Новгород до своего разгрома был конечным пунктом Ганзы и жил по балтийскому времени. Зато если мы вернемся в дни, предшествовавшие петровской революции, то есть в конец XVII века, то увидим, что Россия отставала тогда уже не на 30 лет. По мнению историка Каштанова, если рассмотреть структуру собственности, так называемые феодальные отношения, закрепощеность крестьян, методы землепользования (урожайность и севооборот) или интеллектуальную жизнь российское отставание составляло 600-700 лет. Представим себе Францию эпохи Карла Великого, но без Алкуина (богослова, помогавшего Карлу Великому создавать систему образования), без церковных школ, без епархиальной структуры, без латыни и т.п. Пожалуй, это даже больше похоже на эпоху Меровингов.

2

Россия тогда не просто отставала, сама природа ее была иной. Ключевой вопрос отношения государя и дворянства. На Западе государь венчал иерархию себе подобных. Дворянское состояние у дворян и у государя было общее. Миметическая связь, касавшаяся нравов, чести, личного достоинства, связывала наследника самой скромной вотчины с его сеньором, герцогом, королем. В России подданные, как говаривал Иван III, были «все холопы». Социальной пирамиды не существовало, все были равны и, кстати, предпочитали это равенство под властью деспотизма иерархии привилегий. Царь фактически сохранял всю землю в своей собственности. За службу он жаловал землю определенной части своих слуг («знати») и, чтобы земля имела цену, а служба была возможной, закреплял за поместьями крестьян. В России сеньоры так и не вступили во владение землею и не состоялась сельскохозяйственная революция, которую в Западной Европе сеньоры осуществили, став землевладельцами. Знатные семьи блистали только благодаря тем функциям, которые определялись им на царской службе. Дворяне не вызывали друг друга на дуэль они переругивались и пинали друг друга ногами. Когда дворяне вызвали недовольство, их били кнутом.
Не было в России и городов в западном понимании этого слова были лишь местные центры центральной власти, гарнизоны. Каста купцов не захотела взваливать на себя бремя политической ответственности. Поэтому Россия прошла мимо революции XII-XIII веков, поэтому в ней не было университетов, ученых, нищенствующих монашеских орденов, большой торговли, а позднее и Возрождения.
Российская религия христианство. Однако российское христианство отличалось не только от латинского, но и от византийского. Это прежде всего литургия, «сакральность», под узором которой скрывается еще более древняя «сакральность», полная языческой магии, связанная с матерью-землей, царем, «православной» общиной, неотделимая от животной, инстинктивной, панической вражды к иностранцу, латинянину, католику, еврею. Во времена монгольского нашествия началось возведение стен вокруг общины почти мусульманского толка, и проникнуть через них было непросто ни в ту, ни в другую сторону. Начиная с XV века стали появляться мифологемы типа «Москвы третьего Рима», «Святой Руси», влияние которых обычно невелико, но которые время от времени пробуждаются.

3

С XVIII века в России началось «наверстывание отставания», ведущее к европеизации. Оно шло по двум направлениям.
Первое направление (связанное с именем Петра Великого) это путь усиления и активизации средств, которые находятся в распоряжении государя и его военной администрации. Удлиняется продолжительность службы (практически на всю жизнь), возрастает крепостная зависимость крестьянина, увеличиваются оброк и барщина, крестьянин все крепче привязывается к поместью, пожалованному дворянину. Этот авторитарный, волюнтаристский путь «развития» (целью которого был рост военного и государственного могущества, а отнюдь не благополучие подданных) никогда до конца не исчезал при старом режиме. Но он постепенно отступал перед другим направлением развития, с которым связала свое имя Екатерина II, направлением, представляющимся единственно плодотворным, единственно способным европеизировать страну.
Оно заключалось в упорном и увенчавшемся успехом труде по выделению из массы служилого дворянства той части, из которой сформировалось ядро дворянства в европейском смысле этого слова. Для этого дворянам предоставлялись права. Дворянина больше нельзя было подвергать телесным наказаниям. Дворянин стал хозяином поместья и крепостных, находящихся на его территории. Постепенно было разработано исчерпывающее законодательство о собственности. Дворянин получал, в частности, либеральное воспитание в военных школах, где он учился сначала манерам, а потом и нравам благородного европейца. В начале XIX века была основана эффективная система образования. Ядро дворян численно возрастало. Чиновникам полагалось проходить курс наук в хороших университетах, созданных по немецкому образцу. В середине XIX века действовала сеть гимназий, в которых насчитывалось около 20 тысяч учащихся. В конце века деревенское население в массовом порядке училось грамоте в начальных школах.
Русский архаизм сохранялся в деревне. Крестьянина «освободили» в 1861 году, но он не стал свободным, поскольку остался членом сельской общины, не стал землевладельцем и так и остался исключен из судебной системы, распространявшейся на высшие классы. В деревне сохранилась дохристианская (с виду христианская) «сакральность» с ее магическими обычаями, предрассудками, страхами и, можно было бы сказать, «национализмом», если бы речь не шла о поклонении идолу чего-то более древнего и трудноопределимого, нежели нация в современном смысле этого слова.
Однако в XIX веке Россия, казалось, наконец построила полновесный «старый режим» европейского образца с аналогичной классовой иерархией, с той же юридической культурой и человечностью. Его самое большое достижение литература и музыка, в полном смысле этого слова европейские по своим сюжетам, источникам вдохновения, высшим ценностям. В 1840 г. Белинский с полным правом видел в этом доказательство европеизации России. И век спустя нет доказательства лучше. Не надо терять из вида, что русская культура была создана исключительно той аристократией, которую создала Екатерина и которая выросла при Николае I и Александре II. Эта аристократия жила в приличных материальных условиях благодаря «народу», так что в этом тонком слое (может быть, полмиллиона человек) не обходилось без некоторых угрызений совести.

4

Но у российского «старого режима» не было той легитимности, которой до Французской революции обладали его европейские аналоги. Революция и ее радикально новые принципы нанесли ему смертельную рану. Российский режим, говоря словами Руссо, «увял, не созрев». Это ставило следующую дилемму: или идти дальше к окончательной европеизации но это значило, что придется пережить исключительно тяжелый политический кризис, который грозит смести все достигнутое; или остановиться на середине пути но, как показала Крымская война, это приводит к потере могущества и исключению России из сообщества европейских стран.
Чтобы избежать этой дилеммы, правительство искало третий путь. Он заключался в опоре на ту древнюю «сакральность», которой были окрашены понятие Святой Руси или официальный девиз режима «самодержавие, православие, народность». Под этим прикрытием можно было продолжать идти «петровским» авторитарным путем и развивать могущество и в то же время «екатерининским» путем к цивилизации и гуманизации общества. Но при этом оживали и становились агрессивными архаичные формы мировоззрения, извлеченные из археологических глубин прошлого (по большей части мифического), «национализм» с религиозными корнями, мессианское представление о России как о новом избранном народе, которому суждено спасти мир, расплывчатый империализм. Эти идеи усиливались по мере того, как подтверждалась нелегитимность режима и близился его конец.

5

Благодаря тому, что российский «старый режим» терял свою легитимность, вырастали два типа оппозиции.
У первого ясно очерченные, ограниченные цели: установление нового режима, представительного и либерального по образцу Западной Европы (на худой конец Центральной). Такая оппозиция опиралась на непрекращающееся укрепление гражданского общества, состоявшего сначала из образованного дворянства, потом пополнившегося новыми классами, получавшими образование в гимназиях и университетах, к которым прибавились новые буржуа (предприниматели, купцы) и меняющаяся и обретающая представительные учреждения деревня. Этот путь, эти устремления были похожи на то, что происходило повсюду в Европе, и придавали России европейский облик. Это был результат модернизаторских усилий российского государства петровских и екатерининских вкупе. Этот тип оппозиции был националистическим на европейский лад, он поддерживал российскую империю и русскую экспансию аналогично тому, как это было во всех европейских державах.
У второго типа оппозиции цели были неограниченными: она собиралась создать общество, какого не бывало нигде и никогда, которое должно было превосходить одновременно и российское общество, и общество европейского или американского типа. Революционное течение возвращалось к темам русской исключительности, особой русской судьбы и отвергало западную современность во имя сельского архаизма, преображенного и поданного как будущее мира. Другое, более молодое течение позаимствовало немецкий марксизм, приняло форму секты и не скрываясь готовило заговор против существующей власти, готовилось разрушить все русские и европейские социальные, религиозные и интеллектуальные структуры, чтобы расчистить путь появлению совершенного общества. Волюнтаризм, принципиальное провозглашение насилия делают этот второй тип оппозиции зеркальным (с обратным знаком) отражением петровского государства. Его погоня за химерами, эсхатологизм отражают (опять-таки с обратным знаком) ложные мессианские традиции, которые пытался возродить выдыхающийся петербургский режим. Главный враг этой оппозиции конституционный либерализм гражданского общества, который при нормальном ходе событий, как о том свидетельствует европейский опыт, должен был прийти на смену «старому режиму», царскому строю. Эта оппозиция не собиралась ограничиваться Россией, ее планы были всемирны.

6

Мировая война дала шанс самой крайней секте, которая правила 70 лет, приспосабливаясь, развиваясь, но не меняя своей природы. Она уничтожила гражданское общество, право, собственность и почти все достижения цивилизации, накопленные со времен Екатерины. Для осуществления своей утопии, которая при приближении, подобно горизонту, удалялась, она воспользовалась самыми деспотическими образцами русской истории московского и петербургского периодов, умножив их деспотизм до такой степени, что дореволюционная Россия и узнавалась, и не узнавалась, настолько используемые средства выходили за рамки всякого опыта и даже всякого исторического воображения. Что касается сообщества европейских стран, она самоисключилась из него и объявила диверсионную войну всему миру.
Долгое время казалось, что коммунистическая идея стала тем руслом, в которое влились все силы русской «сакральности», что именно коммунизм осуществление ее идеалов: граница на замке, разделение социалистического и капиталистического мира (аналогичное воинствующему разделению Дар эль-Ислама и Дар эль-Харба у мусульман), мессианское предназначение, коллективизм. Но по мере того, как идеал испарялся, как проваливались планы его осуществления, эта «сакральность» вновь стала выходить на поверхность. На западный взгляд она казалась входящей в категорию национализма.
Думая, что она вновь имеет дело с чем-то известным классической националистической империей, западная дипломатия почти весь советский период, с 1922 по 1988 год, пыталась включить СССР в новое европейское и мировое сообщество. Инициативу взяла на себя Германия в 1922 г. в Рапалло. Де Голль, когда он вернулся к власти, принимая желаемое за действительное, думал, что Россия не перестала быть нацией, подобно Германии или Англии. Подчиняясь своей антиамериканской страсти, он безуспешно пытался совместить имманентный, по его мнению, образ Европы наций «от Атлантики до Урала» с советской действительностью, которая простиралась от Эльбы до Тихого океана, запуская ложноножки в Африку, Азию, Америку, а посредством коммунистических партий и в Европу. Киссинджер, не такой слепой в отношении ленинской идеологии, старался реконструировать некое международное поле игры и, учитывая предполагаемые «национальные» интересы СССР, выделить ему на этом поле приемлемое место.
Советская власть никогда на это не соглашалась. До самого конца она изо всех сил поддерживала «международный лагерь коммунизма», допуская даже расколы, если они не вели к распаду структуры и идеологии коммунизма. Как в России абстрактная коммунистическая идея наполнилась конкретным содержанием: стремлением к могуществу, господству, национальной гордыней, ненавистью к противоположному «лагерю», так повсюду, где устанавливался коммунизм, он удовлетворял естественные страсти и благодаря им держался. Тем не менее вплоть до самого падения коммунизм оставался всемирной, безграничной идеей, и все усилия западной дипломатии включить его в стабильный общепринятый порядок были безуспешны. Для сдерживания коммунистической экспансии потребовалось развертывание неимоверных военных сил.

Париж


Перевод с французского Ярослава Горбаневского.

продолжение

©   "Русская мысль", Париж,
N 4358, 22 марта 2001 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...