ПУТИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ

 

«Для меня он не просто отец»

Наталья Костаки дочь Георгия

Впрочем, святые эти образы явно выходили за рамки канона, ибо картины, таившие суровую трепетность икон, были пронизаны живыми ритмами века, грохочущего за стеной.

Наталью Костаки ни с кем не спутаешь, заметила хозяйка галереи Ольга Костина. Она вся вышла из той, я бы сказала фантастической жизни, которой была окружена с пеленок. Творчество ее независимо и свободно. Наталья Костаки Она не участвует в коммерческих выставках, не режиссирует себя через громкие акции, а ведь могла бы: картины Наташи самобытны, да и имя громкое дочь Георгия Костаки.

Я вспомнил грандиозную посмертную выставку Анатолия Зверева в еще советском Фонде культуры, где впервые увидел на фотографии легендарного Костаки. Большой элегантный человек (которого Зверев называл «отцом», в доме которого нашел приют и первое признание) обнимал заросшего щетиной художника-бродягу, а рядом, с улыбкой глядя на них, сидела черноглазая девочка. В дни зверевской выставки этой девочке было уже за тридцать, и она, единственная из семьи Костаки, все еще оставалась в Москве со своими детьми. Затем тоже уехала в Афины. С тех пор каждый год приезжает в Москву, в квартиру на Вернадского, откуда, затравленный КГБ, навсегда уехал из СССР ее отец человек, открывший миру то художественное явление ХХ века, имя которому русский авангард.

Мудрость «рыбака»

Это было сказано и про меня, и про того же Ямщикова, моего однокашника, ибо даже в 60-х (когда собрание Костаки достигло пика) все мы, уже отучившись и варясь, как нам казалось, в самой гуще скандалов от искусства (таких, к примеру, как хрущевское «кровоизлияние в МОСХ» в Манеже), знали о собирателе авангарда лишь по слухам. О самом же авангарде имели еще более смутные представления.

Спустя много лет я с волнением ходил по залам мюнхенского Ленбаххауса, который немцы называют музеем Кандинского (хотя здесь представлен отнюдь не только Кандинский), с грустью размышляя о странностях нашего бытия. Георгий Костаки, рискуя, собрал чуть не столько же работ Василия Кандинского, сколько в этих залах, но музей родоначальника русского авангарда в Мюнхене. А в Третьяковке, куда Костаки, фактически изгнанный, передал сотни картин самых известных авангардистов, многие из которых оцениваются нынче семизначными цифрами, они и сейчас пылятся в запасниках. Да, именно здесь, за границей, в блистательном музее русского художника, я с болью думал о том, как поздно и с какими утратами мы, русские, оцениваем деяния своих подвижников.

Бывали, к счастью, исключения. Например, Павел Михайлович Третьяков. Имя же Костаки, чья коллекция в полном смысле слова составляет сегодня гордость Третьяковки, чернят до сих пор. В слове к «Моему авангарду» Савелий Ямщиков процитировал одного из столпов советского искусствоведения: «В былые времена, сообщал (уже в «перестройку»!) этот жрец от культуры в газете «Культура», некий хитроумный грек, обойдя московские коммуналки, собрал мировую коллекцию русского авангарда за так, за кусочек колбасы». Между тем именно в тот год, когда было организовано «дело врачей», этот самый грек, крутивший шоферскую баранку в канадском посольстве, не имевший никакого художественного образования, принес домой жемчужину Малевича «Портрет Матюшина».

Его вело Провидение. Казалось бы, что еще нужно человеку, дом которого уже полон художественных редкостей? «Я собирал старых голландцев, древний фарфор и старинное серебро, бухарские ковры и самаркандские ткани», читаю у Костаки. Но! «Все, что я собирал, уже было и в Лувре, и в Эрмитаже, даже в частных собраниях. Продолжая в том же духе, я мог бы разбогатеть, не больше...» К этой непостижимой даже для истинного коллекционера мысли он пришел после того, как, движимый интуицией, приобрел первые авангардистские картины Ольги Розановой. Принес их домой, повесил рядом с «голландцами» и... «Возникло ощущение, что я жил в комнате с зашторенными окнами, а теперь они распахнулись и ворвалось солнце!»

С этого дня, продав и раздарив все, что собирал раньше, Георгий Костаки начал коллекционировать только авангард.

Фактически ничего не зная о художниках-авангардистах (кроме того, что они под запретом), всюду натыкаясь на полное отрицание этого искусства либо на разочарование в нем даже таких знатоков, как Николай Харджиев в недавнем прошлом друг и единомышленник Малевича, Георгий Костаки ни разу не усомнился в своем пророческом видении. «Поверьте мне, уговаривал его Харджиев, это пустая затея. Авангард теперь никому не нужен, с ним навсегда покончено». «Вы забьете этим мусором свою чистую коллекцию, предупреждали его коллеги-собиратели, да подвергнете свою жизнь опасности». И никому в голову не приходило, что отныне Костаки будет собирать именно этот самый «мусор». От Харджиева он узнал имена впрочем, самые известные. Остальных: Попову, Клюна, Кудряшова, Редько и многих других Костаки нашел сам, сделав их тоже всемирно известными. Он же, собрав самую значительную художественную коллекцию ХХ века, помог обрести себя и современным русским художникам. В частности, Анатолию Звереву. Квартира Костаки стала для него родным домом. Даже после его отъезда Зверев приходил сюда до последнего дня своей жизни.

«...вы бы стали сэром Костаки»

Наталья Костаки открывает дверь, я вхожу, и в глаза ударяют зверевские краски. Стены, коридор, двери в комнаты, в кухню все расписано неистовым художником. Тут же висит почерневшая, опаленная огнем «Церковь» эту картину вытащили из горевшей дачи Костаки.

Дачу, конечно, подожгли, говорит Наташа. Отца всеми способами выживали из России.

От более тяжкой участи его спасло лишь то, что он не был советским подданным. И, конечно, жестокий компромисс: уезжая, оставил Третьяковке 80% собранных картин иначе говоря, чуть не всю свою жизнь; а в музей Рублева передал все до единой 150 икон.

Среди этих икон и родилась Наталья Костаки единственная из четверых его детей, исполнившая мечту отца, став художницей.

Я родилась в Благовещение. Эта редчайшая икона ХV века висела в той комнате, где я, младшая дочка, в полном смысле слова царствовала. Возвращаясь домой, отец входил ко мне, становился на колени и, открыв объятия, восклицал: «Царица моя!» Мы жили тогда на Бронной, в огромной коммуналке, кроме нас еще 10 семей. Кухня была общая, но отец сумел сделать отдельную ванную и туалет.

Его так и называли: «чудак-грек». Покупает все необычное. Помню в нашей гостиной ампирный шкаф карельской березы, украшенный черными женскими головками. В хрустальных его оконцах мерцало старое русское серебро. Порой мне казалось, что я и одета в это волшебное мерцание. А спала посреди древнего иконостаса.

У нас был совершенно открытый дом. Весь класс прошел через нашу квартиру. Отец катал ребят на своем «лендровере», такой машины больше ни у кого не было.

Крестили всех Костаки. Крестными были папины родственники и друзья с острова Самос.

Бабушка родилась на Самосе, в очень знатной семье. Но род обнищал, был на грани разорения, и ей позволили выйти за купца.

Поехали сюда торговать. Тут и осели. Но всегда оставались греческими подданными. Моему отцу это подданство досталось в наследство вместе с полной экспроприацией. Оно его защищало и в вере, и в работе, и в собирательстве. Он очень любил Россию, принял бы второе гражданство, но об этом тогда не могло быть и речи.

Его привел известный мим, режиссер, друг художников Александр Румнев. Он был от Зверева в восторге. Мне же, еще читавшей сказки про принцев, он не понравился: грязный, небритый, полуоборванный... Вдруг принесли ведра с водой, краски, малярные кисти, убрали все ковры, на полу расстелили клеенки. И началось: Зверев окунал в ведра огромные кисти, брызгал фонтанами красок, растирал все это веником, ходил по краскам в ботинках. И из всего этого ужаса внезапно, как солнце, появлялась картина! При этом Толя говорил какими-то присказками, тут же сочинял дикие, но очень веселые стихи. Отец сразу и навсегда полюбил его.

На посмертной выставке художника, о которой я уже упоминал, было множество фотографий Зверева в доме Костаки. На одной из них хозяин и художник чокались стаканами. По поводу чего в залах среди зрителей витало: вот, мол, откуда эти картины писаны за бутылку.

До встречи с отцом Зверев и в самом деле писал за рубль, за трояк. Папа впервые дал ему понять, чего стоят его картины. Наш дом стал своего рода мастерской, где Зверев писал портреты. Желающих было не счесть. Для Толи это был огромный стимул, не говоря уже о первых в его жизни приличных деньгах. Впрочем... Уходя, он по-прежнему писал за бутылки.

Георгий Костаки собирал авангард. Однако как исключение покупал и картины молодых художников. Многие из этих ребят (нынче уже с мировой известностью) были тогда просто беспомощными. Костаки, как мог, поддерживал их. Его внимание много значило, все знали, что вкус у него безошибочный. Это признавал сам Роберт Фальк. Фалька считали уже патриархом, когда он встретил молодого Костаки. Показывая ему свои картины, удивлялся необыкновенной точности его замечаний. И, в конце концов, воскликнул: «Слушай, да кто ты такой?!» Костаки смутился и испугался, решив, что чем-то обидел мэтра. Но тот, обняв его, сказал: «Это же просто фантастика как ты все чувствуешь!»

Мне кажется, отец родился с этой миссией дарить людям удивительных художников. Иначе просто не понять откуда такое видение цели, такая страсть, такое везение. Ведь ему во всем повезло, особенно с мамой. Самые страшные враги коллекционеров их жены. Так вот мама была ангелом, посланным Георгию Костаки с небес. В 19 лет вытащил ее, светлокудрую, сероглазую, русскую красавицу, из медучилища и посадил дома. Ее хотели снимать в кино не пустил. Называл «золотком», дарил драгоценные шубы и бриллианты. А встретив редкую картину, врывался в дом, забирал шубы и кольца, увозил, продавал, снова покупал...

Дверь в доме не закрывалась. К нам шла вся Москва и деловая, и богемная. А когда появилась коллекция, чуть не весь мир: послы, советники, директора западных музеев, знаменитые писатели, артисты, музыканты. В домашней гостевой книге сохранились редкие автографы: Игорь Стравинский, Эдвард Кеннеди, Марк Шагал... Норман Рид, директор Британской Королевской Академии написал: «Сделай вы для Великобритании то, что сделали для России, вы бы стали сэром Костаки...»

Знал бы Норман Рид, как он был наивен. За все эти годы у Костаки не появился ни один чиновник из министерства культуры, не говоря уже о деятелях из самого ЦК. Боясь верховного гнева, не жаловали коллекционера ни руководящие музейщики, ни прославленные советские искусствоведы, даже такие, как Алпатов и Лазарев. Лишь в дни его отъезда явились к Костаки представители Третьяковки, Пушкинского и Русского музееев, причем из Русского приехал сам Пушкарев. Еще бы, ведь речь шла о разделе бесценного собрания: кому, что и сколько достанется. Позже, живя уже в Греции, Георгий Костаки не раз призывал открыть в Москве музей авангарда, предлагая деньги на его обустройство. И вновь получил категорический отказ. А вот факт, который и вовсе не нуждается в комментариях. Последняя в СССР выставка художников-авангардистов состоялась в 1932 году. После чего началось их тотальное забвение. Когда же в «перестройку», спустя 60 лет, в Третьяковке открылась наконец выставка авангарда, почти целиком составленная из произведений, собранных великим коллекционером, Георгия Костаки на нее не изволили даже пригласить. Он, впрочем, приехал сам. И не было обиды в душе его, ибо то, что он совершил, выше всяких обид.

Детектив от Шагала

Это произошло в 1973 году. А первое письмо от Шагала неожиданно пришло к Костаки из Парижа еще за 20 лет до этого. Художник писал, что хочет познакомиться с человеком, который (как ему сообщили) собирает русский авангард. Просил, если возможно, отыскать кое-что из его пропавших работ. Завязалась переписка. А в середине 50-х Георгий Костаки впервые отправился в Париж.

Отец вез Шагалу фотографию «Беллы» загадочного (неподписанного) портрета первой его жены, о котором спорили знатоки фальшак или не фальшак. Он хотел узнать, что скажет художник, сам же считал, что портрет подлинный.

О, это очень странная история. Она стала настоящим детективом для нашей семьи.

Георгий Костаки две недели гостил у Марка Шагала на его вилле в Сен-Поль-де-Вансе. Однажды, когда они сидели в знаменитом кабачке «Золотые голуби», увешанном картинами Пикассо, Матисса, Кандинского и самого Шагала, художник (осведомленный по письмам Костаки о споре вокруг «Беллы») вдруг спросил: «Костаки, а вы купили тот портрет?» «Нет, пока не купил, ответил коллекционер. Хочу узнать ваше мнение». «Так вот, торжественно заявил Шагал, это действительно моя работа. Проверьте, на этом холсте должен стоять номер. В 1917 году было очень трудно с холстами, они все были наперечет. Короче, если номер стоит покупайте».

По приезде отец тут же послал за портретом. Безумно волновался. Но все сошлось. На холсте и в самом деле стояла цифра 10. Однако история «Беллы» на этом не кончилась...

В 1959 г. состоялась самая большая выставка Марка Шагала в Гамбурге, на которую Георгий Костаки по просьбе художника привез 14 своих «шагалов». В том числе и портрет Беллы. Но в отсутствие Шагала, который был в это время болен, «Беллу» не взяли в экспозицию. Костаки бросился к дочери Шагала: «Ида, это ведь ранний Шагал! Взгляните, это же ваша мама!» Ида смутилась, но «маму» так и не признала.

А вскоре к нам приехала из Ленинграда сестра Шагала Марьяса. Увидев портрет, воскликнула: «Бог мой, это же Белла! Я помню даже портниху, которая шила платье, что на ней».

Георгий Костаки написал Шагалу, как среагировала на «Беллу» его родная сестра, и получил ответ: «Я же говорил Вам, что это моя работа».

Но затем в Москву явилась дочь Ида с еще одной версией: мол, возможно, эту «Беллу» написал первый учитель Шагала художник Пэн, который, завидуя успехам ученика, невольно ему подражал. На что Костаки решительно возразил: «Я слыхал, что Шагал никому не разрешал писать свою жену. Известно, когда в Париже Делоне только высказал это желание, Шагал чуть не зарезал его!»

В этом весь Костаки.

Мы были уверены, что она закончится, когда Шагал приедет к нам. Он приехал. Осмотрев коллекцию, сказал: «Костаки, это потрясающе! Вы должны быть награждены за этот труд». Тут отец и поднес Шагалу свою «Беллу», поставил перед ним и напомнил: «Марк Захарович, вы трижды сказали, что это ваша вещь. Кажется, пришло время ее подписать». Шагал помолчал, затем обернулся к своей второй жене Ваве: «Вава, как ты думаешь, это я?» Настала тишина. И в этой тишине прозвучали роковые слова: «Я очень сомневаюсь, Марк», сказала Вава.

На встречу с Шагалом Георгий Костаки пригласил молодых художников Владимира Янкилевского и Отара Кандаурова. «Скажите, Володя, обратился маэстро к Янкилевскому, а почему вы не приезжаете в Париж?» «Это очень сложно, горько улыбнувшись, ответил художник. Мы, конечно, можем поехать, но только если уж навсегда».

Владимир Янкилевский вскоре и в самом деле уехал в Париж навсегда. А в 1978-м настала очередь Георгия Костаки. Думал ли Марк Шагал, что причиной этого вынужденного прощания с Россией станет так восхитившая его коллекция? Между тем о «великой коллекции русского грека» уже давно писали самые известные газеты и журналы мира, о ней говорили по «Голосу Америки» и «Свободной Европе» самым вражеским радиостанциям. Крупнейшие мировые музеи уже не раз предлагали Костаки огромные деньги за картины авангардистов... Да и в КГБ поняли, наконец, что «грек-чудак», на хобби которого многие годы смотрели сквозь пальцы, собрал, оказывается, целое состояние. И с этого времени Георгию Костаки стало жить в Москве крайне неуютно. Одна за другой следуют кражи, горит дача в Баковке, прослушиваются телефоны, ему угрожают, что объявят спекулянтом и будут судить. В отчаянии он пишет Брежневу и Андропову, просит у них защиты письма остаются без ответа. Он перестал спать по ночам. И однажды ночью ясно осознал надо уезжать...

Я осталась в Москве с мужем ученым-микробиологом, которому очень важна была его работа, с сыном и грудной дочкой. К тому же, кончив Строгановку, я только начинала осознавать себя как художник. А в Москве жил человек, который, можно сказать, открыл во мне это сознание тихий гений, художник и поэт Виктор Гейдор.

Да, так оно и есть. Я шла к ним очень долго. По-настоящему начала писать только в Греции, куда переехала уже после смерти отца.

Нет, не увидел. При нем я только вышивала. В один из приездов вышила серебряными и золотыми нитями, украсив бисером, икону Божьей Матери и подарила отцу. А после его смерти отнесла в маленький греческий монастырь.

Дочь Георгия

Толя приходил часто, очень тосковал, плакал и расписывал квартиру. В 92-м, когда отец в последний раз приезжал в Москву, на выставку своего авангарда, постоял среди прощальных зверевских художеств и тихо сказал: «Здравствуй, Толя».

В том же году Костаки не стало. И, будто завещанные отцом, вскоре явились на свет картины Натальи Костаки.

Мне и самой не верится, что я пишу всего лет десять. Потому что на самом деле всю жизнь. Кончила Строгановку как дизайнер. Занималась ювелиркой, стеклышки расписывала... А живописцем, как говорил незабвенный Гейдор, уже была. Этого даже отец не знал. Хотя, если бы не он, не его коллекция...

Кажется, и я понимаю, почему так поздно родилась ее живопись. Наталья Костаки вся вышла из отцовской коллекции, из удивительного сплава иконописи и авангарда. И сколько же времени потребовалось, чтобы этот сплав из семейной легенды перелился в органику всей ее жизни?..

Я родила и вырастила четверых детей. Переехав в Грецию, как бы перевела дух. Огляделась. Поняла: все, что положено женщине, я совершила. И на душе вдруг стало удивительно покойно.

Этот покой, воздух страны предков, любимый муж, дом, наполненный ребячьими голосами, материальная свобода (Георгий Костаки, уходя, сделал все, чтобы дети его не нуждались) позволили Наталье Костаки легко и свободно войти туда, куда так долго и трудно стремилась ее душа. И когда как озарение, как светлое покаяние явилась картина «Связь духовного с земным», почувствовала, будто и в самом деле связана с небом, откуда пришло ее Благовещение. С этим «Благовещением» и приехала в Москву, на гремящий Новый Арбат, в тихую галерейку, где состоялась четвертая (после Афин, Нью-Йорка и Вашингтона) ее выставка из серии «Женщины в искусстве».

Искусство Натальи Костаки благовестит, несет надежду, размышляет Ольга Костина. Ее картины как авторский дневник, фиксирующий путь художника от хаоса к гармонии. Построенные на сочетании открытых цветов: красного, синего, зеленого, желтого, они пронизаны живым ритмом «бегущей строки».

Говорят, что так писал свои акварели Врубель.

Ее «бегущие строки» подобны лабиринтам, по которым Наталья Костаки путешествует, преодолевая первозданный хаос динамикой непрерывного рисунка как путеводной нитью Ариадны. И как выход из лабиринта к свету симфония красок, напоминающая то поверхность клокочущей магмы, то, напротив, прозрачную морскую глубь. Из этих живописных стихий, словно на волнах памяти, возникают лица и лики. Со «Страстной седмицы» глядят Христос, Мария, Отец Небесный... А, может быть, земной? Похож на Георгия Костаки.

Для меня он не просто отец. В его божественной коллекции я всегда ощущала поэтику иконописания. Но свои «иконы» пишу с той степенью свободы, которую впитала из авангарда.

Люблю. Володя мечтает совсем вернуться. У нас деревенский дом под Ногинском, яблоневый сад, за садом течет Клязьма... И дети любят сюда приезжать. Но жить тут, наверное, уже не смогут. Вот подрастут, разбегутся, тогда мы с Володей вернемся. И это тоже завещано мне отцом он очень любил Россию.

ЛЕОНИД ЛЕРНЕР


Москва



©   "Русская мысль", Париж,
N 4391, 10 января 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...