ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

К сороковому дню кончины Анны Саакянц:

Ирина Емельянова

Невозможность жить без творчества

"Спасибо Вам!" так называется книга Анны Саакянц, над новым изданием которой она работала почти до самого конца (за два дня до смерти смотрела вместе с редактором корректуру). Она говорит в ней о людях, так или иначе повлиявших на ее судьбу, о своем любимом школьном учителе, об Антокольском, Ахматовой и, конечно, об Ариадне Сергеевне Эфрон, благодаря которой мы и познакомились. И хочется добавить: спасибо и тебе, Аня, Анюта, Анета (как шутя называла ее Ариадна), за то, что ты была частью нашей жизни.

Аня оставалась моим другом почти сорок лет верным и легким. Легким, потому что в ее характере была та черта, которую я больше всего ценю в людях, изящество внешнего проявления, чувство формы и игры, природный артистизм. Обаяние, умение вышучивать "святыни", дурачиться, даже вспышки негодования и приступы сентиментальности все это переплеталось в ее натуре естественно и свободно.

С ней всегда было интересно. Привлекала ее "неканоничность" отношения к героине своих исследований, к "делу жизни", к Марине Цветаевой. В 1961 г., будучи молодым редактором (кажется, в ту пору еще "младшим"), влюбленным в поэзию Цветаевой, она начала работать над первым "дистиллированным" сборником вместе с Ариадной Эфрон и прошла путь от безоговорочного приятия каждого душевного движения своей героини до зрелого и нелицеприятного анализа. Мне кажется, что ее итоговая книга о Цветаевой лучшая монография о поэте не только по охвату материалу, но и по удивительной корректности тона, умению излагать факты, не ковыряясь в чужих ранах. За кажущейся необязательностью для нее этого "дела жизни" стояло глубокое убеждение в необходимости своего труда, невозможности жизни без творчества. Она и меня заставила писать, нашла слова, чтобы убедить в способности создать что-то. Последнее, что она сказала мне: "Хватит тебе чужими письмами заниматься. Пиши свое".

Мы познакомились благодаря Ариадне, "под ее крылом". Аля, регулярно писавшая мне в мордовский лагерь, как-то упомянула, что у нее появился "рыжий соавтор", который, как муравей, от руки переписывает в архивах статьи Цветаевой из парижских газет и с которым мы обязательно подружимся. (Рыжей Аня не была но у нее надо лбом среди каштановых кудрей огневел рыжий клок). И вот после моего освобождения из лагеря мы встречали вместе Новый год в засыпанной снегом Тарусе, и явившийся наконец въяве "рыжий соавтор" очаровал сразу и своей женственностью, и тем самым чувством формы, о котором я говорила. Они с Ариадной замечательно "подыгрывали" друг другу. Так и вижу ее на пороге тарусского домика в запорошенной снегом шубке, а из-под меховой шапки весело смотрят большие серо-зеленые глаза, распахнутые, удивленные...

Аня не раз приезжала во Францию. И не только на коллоквиумы, посвященные Цветаевой, но и просто погостить. Франция стала уже не "музейной", а своей: ездили за грибами в Рамбуйе, навещали больных старушек, справляли дни рождений... Как-то провели несколько дней на юге, около Тулузы. И там однажды, сидя на теплых каменных ступенях деревенской церкви, Аня, помню, сказала: "Самое красивое место на свете, которое я видела, это город Каркасон. Если выбирать посмертное место жительства только там".

На ее долю выпал мучительный тяжелый конец. Она не боролась с болезнью она ее просто благородно презирала, не желала с ней знаться. И осталась самой собой обаятельной, с теми же интонациями голоса, на все живо отзывающейся, со своими вспышками темперамента и своими шуточками, все той же Анютой, Анетой, Анькой. Оправдывая свою слабость, невозможность встречи, ссылалась на погоду, "магнитные бури", "не то лекарство"... В этом неприятии беды была легкость высшей пробы и большая сила духа.

Меньше, чем кому-либо, ей подходят надгробные причитания. Я как будто слышу ее веселый упрек: "Да ты с ума сошла обо мне некрологи писать! Мы же еще должны побывать в Каркасоне!"


Париж



©   "Русская мысль", Париж,
N 4399, 07 марта 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ...