Фельетон

 

О друзьях-товарищах

Понятие друга было для Коропкина почти священным и совершенно неприкосновенным (как для индусов корова, а для русских Пушкин).

Понятие но не сам друг. Самого друга можно было и хорошенько приложить за какую-нибудь его оплошность, макнуть его, так сказать, мордой в дерьмо, или получить от него втык за то же самое.

Кроме слова «друг», у Коропкина было понятие «товарищ», которое включало в себя и понятие друга. В слове «друг» слишком много сосредоточено теплоты и, как бы сказал Максим Горький, чудесной энергии, чтобы пользоваться им направо и налево. Поэтому Коропкин говорил: «мои товарищи» вместо, например, «мои друзья и приятели» (например, если среди трех упомянутых лиц было два друга и один просто приятель, то он уже не мог сказать «мои друзья»; но про троих друзей он мог сказать «мои товарищи»).

Когда Коропкин вместо слов «знакомые и приятели» слышал: «Мои друзья», его коробило от неряшливого словоупотребления. Когда он слышал фразу про «десятки друзей», его начинало знобить. По его мнению, вообще редко можно сказать «мои друзья». Если ты говоришь это словосочетание, надо сразу уточнять, кто именно из друзей. Или фраза должна быть совершенно уже направленной на этот предмет, чтобы можно было не уточнять. Например, один его товарищ, занимающийся бизнесом, говорит: «Бизнес это увлекает, конечно, но самое милое дело в жизни это посидеть с друзьями, потолковать и выпить чего-нибудь».

Его старый друг Собченко говорит примерно то же самое: «Самое большое удовольствие в жизни, если не считать выяснений половых отношений с любимой женщиной, это товарищеская встреча со старыми друзьями, еще университетского периода».

Вы смотрите, говорил Коропкин своим старым друзьям-товарищам. Одна из самых страшных вещей в жизни оказаться неадекватным и жалким, и когда некому тебе об этом сказать. Вспомните, что нес Горбачев в конце своей карьеры. И у него не нашлось ни одного друга, который бы попростому сказал ему: «Миша, да заткнись ты, помолчи лучше, не позорься». Если я когда-нибудь рехнусь, прошу вас мне об этом доложить, даже если вам будет казаться, что это уже поздно. Договорились?

Так Коропкин спрашивал у всех своих друзей и ото всех получил положительный ответ.

Впрочем, кроме одного. Геннадия он об этом не просил. Они с Геннадием по-разному смотрели на многие стороны жизни, и иногда Коропкин не мог даже понять те основы, откуда Геннадий черпает свои взгляды.

Взять хоть последний его визит в Париж с его женой Таничкой. Не виделись Коропкин с ним два с половиной года, с тех пор, как Коропкин приезжал в Москву хоронить своего отца.

Ну, вначале было все как положено: Коропкин радостно поехал встретить их в аэропорт, довез до Олега Робеспьеровича Бергазова, поселил их у него, и они договорились назавтра выпить и закусить: Олег, его жена Людмила Марковна, Геннадий, Таничка и Коропкин.

Вначале ничто не предвещало бури. Первые два часа застолья Коропкин сидел смирно и всем поддакивал. Так что даже то ли Людмила Марковна, то ли Олег Робеспьерович его спросили: «Толян, ты чегой-то такой смирный сегодня? Чего мало выступаешь?» «А я другим хочу дать высказаться», сказал Коропкин, как будто уже чуя неладное.

Но начало положил не он, а Людмила Марковна. Вот, сказала Людмила Марковна, неосторожно переходя на политику, вот что за чудо-богатырь был Борис Николаевич Ельцин. Как он врезал по коммунистическому отребью.

Тут за столом установилось неловкое молчание, потому что большинство было, как это часто бывает, с левыми замашками и абстрактным гуманизмом.

«Толян, ты чего меня не поддерживаешь?» спросила Людмила Марковна, зная политические взгляды Коропкина.

«Нас, Морковна, сказал Коропкин (он любил называть ее Морковной, а своего друга еврея Михаила Ароновича Новикова Хавроньичем; и они не обижались), нас, Морковна, здесь не поймут. Лучше перейти на другую тему».

Позже, размышляя об этом вечере, Коропкин подумал, что, может быть, эта фраза все и решила. Потому что другая сторона на другую тему не перешла, а высказалась, причем очень нервно:

«Да Ельцин расстрелял парламент», сказал Геннадий. «Да», сказала его жена Таничка. «Да, расстрелял», сказал Олег Робеспьерович.

«Расстрелял дом, расстрелял бревно. Расстрелял навозную кучу», сказал Коропкин.

«Но там были живые люди!» патетически воскликнул то ли Геннадий, то ли его благоверная. Видно было, как это их ранит до сих пор.

«Этим живым людям, коммунистическому охвостью, законная российская власть предложила покинуть помещение, стреляла бронебойными и зажигательными снарядами по верхним этажам, где никого не было, и, кроме материального ущерба, другого при танковом обстреле не причинила. Да Борису Николаевичу памятник за октябрь 1993 года надо поставить, а не пинать его ногами, как вы».

Нет, дальнейший разговор мы описывать тут не будем.

Все нервно возбудились, кроме Людмилы Марковны и Коропкина. Он попивал свое бордо и спокойно и благожелательно разговаривал. Таничка смотрела на него как-то странно, так что он сказал ей: «Что ты смотришь на меня, как Родина-мать-зовет работы художника Тоидзе?».

Он не сказал сильнее. Он не сказал, например, так: «Что ты смотришь на меня, как святая с русской академической иконы конца XIX начала XX века?» (этот взгляд с трагической поволокой, он в каждого впечатается, кто видел эти иконы, а видел их каждый).

Словом, напряженка росла, а Коропкин и Людмила Марковна этого не замечали. Не заметил этого и Олег Робеспьерович и позже говорил, что не понимает, в чем Коропкин перед Таничкой и Генадием виноват.

Словом, кончилось все тем, что Таничка разыграла из себя оскорбленную невинность и на Коропкина обиделась. Геннадий туда же, за ней.

И оказалось так, что в оставшиеся дни пребывания четы Якимовых в Париже Коропкин с ними так и не встретился. Геннадий передавал Коропкину, что тот может ему позвонить, а Коропкин передавал Геннадию то же самое.

«Ты, сказала Людмила Марковна еще в тот вечер, может, перед Таничкой извинишься?» «Я-то с удовольствием, сказал Коропкин. Только не знаю, за что. Могу подойти, встать на колени и сказать: извини не знаю за что. Но никогда не знаешь реакцию представителей бывшей советской интеллигенции. Ведь это их может оскорбить еще больше, чем если не извиняться». «Может, ты и прав», сказала мудрая Людмила Марковна.

«Вот, сказал Коропкин Расторгуеву, еще на одну единицу прибавилась у меня коллекция». «Какая коллекция?» спросил Алексей Леонидович. «Коллекция жен моих друзей и знакомых, с которыми у меня не сложились отношения».

А такая коллекция у Коропкина насчитывала уже несколько единиц и близилась к десятку.

Вот уж точно писал поэт-песенник: «Наши жены пушки заряжёны».

Или фугасы. И тоже снаряжоны.

АНАТОЛИЙ КОПЕЙКИН


Париж



©   "Русская мысль", Париж,
N 4411, 30 мая 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...