КНИЖНАЯ ПОЛКА

 

Дрейф сквозь пространство и время

Марио Корти. Дрейф.
М., «Вагриус», 2000.
Когда я сказала автору «Дрейфа», что его книга слегка напоминает мне «Хазарский словарь» Милорада Павича, автор энтузиазма не выразил. Где-то там, на другом конце провода, в Праге, мне явственно увиделось, как он скептически пожимает плечами.

Между тем на обложке книги Марио КортиКорти силуэт итальянского собора сливается с расплывчатыми контурами китайского храма, в свою очередь плавно переходящего в древнерусскую икону. А буквы слова «Дрейф» хотя и косят под славянскую вязь, но связаны между собою непрочно: колышутся и подпрыгивают друг над дружкой, словно боятся, чтобы какой-нибудь наивный читатель не прозевал анаграммы «Дрейф Фрейд».

Дочитав книгу до конца, анаграммы не заметить трудно, как и того обстоятельства, что маленькие, разрозненные на первый взгляд фрагменты, из которых состоит текст, имеют некий невидимый центр притяжения, некий магнит, заставляющий их выстраиваться кругами, как железные опилки в школьном опыте. Здесь нет и намека на подражание Павичу просто угол зрения, наверное, похож. Есть для всех этих главок, для всех этих хаотично разбросанных абзацев единая точка, на которую они смотрят, куда они устремлены может быть, по закону обратной перспективы, может быть, по принципу отражений, множащихся в бесчисленных зеркалах: эта точка личность автора.

У лирического героя книги (да простится мне использование термина, принятого для разбора стихов, а не прозы) несколько имен. Одно из них, мне самое симпатичное Начинающий. Начинающий чаще всего ребенок или подросток дрейфует в потоке текста, то неожиданно появляясь, то скрываясь за спинами других персонажей. Вот он обнаруживает в католическом коллегиуме потрепанный словарь. «Особенность словаря состояла в том, что на страницах, вводящих очередную букву латинского алфавита, давалась одновременно соответствующая буква из других алфавитов древнееврейского, арабского, финикийского, греческого, готического..., а также русской кириллицы. Таким образом начинающий впервые познакомился с русскими буквами, а когда гораздо позже приступил к изучению этого языка, в первый же день освоил весь алфавит». Дальше рассказывается о том, как Начинающий вместо подготовки к урокам изобретает новые алфавиты и сложные шифры, задумывается «над сокровенным значением слов и их сочетаний».

Герои книги буквы. «Буквы как кирпичи мироздания. И высочайший гений не прибавит ни единой мысли к тем, что алфавит сам таит в избытке».

Герои книги люди, но тоже как бы составленные из букв, и в этом заключен глубокий смысл, потому что «в высоком таинстве и низкой прозе рождения все люди равны, как буквы алфавита, и никакие гордые титулы сами по себе не в силах кого-либо возвысить».

Дрейфует в тексте Моцарт, о котором мы узнаём многое, чего, быть может, предпочли бы не знать, не разрушая милый сердцу миф. Рядом с Моцартом проплывает другой образ малоизвестного итальянского композитора Андреа Лукези, которому автор откровенно симпатизирует. Точнее, не столько самому Лукези, сколько правде о происхождении некоторых музыкальных произведений, брезжущей в потрепанных оригиналах старинных партитур с заклеенными или зачеркнутыми подписями авторов. Из-за Лукези выныривает Казанова, которому автор всегда улыбается, замечая, что авантюристы очаровательные люди. За Казановой маячит некий Проповедник, а из-за его спины снова появляется Начинающий.

Вот он стоит по стойке «смирно» в коллегиуме, наказанный: днем во время перемен, а потом с восьми вечера до трех ночи, и так три месяца подряд. Вот он пытается стать композитором. Вот проникается красотой православного церковного обряда. А вот мы видим его уже в Москве времен застоя, общающегося с диссидентами и переправляющего их сочинения на Запад. Впрочем, здесь Начинающий выступает уже под именем Аграфандр. Аграфандр и выпрыгивает в окно, когда чекисты приходят в квартиру с обыском. В известных кругах этот прыжок превратился в известную легенду и над нею автор тоже слегка посмеивается, как над любой другой. Но ведь и легенда часть нашего сознания, а значит, часть реальности...

Впрочем, что есть реальность? И зачем пишутся книги? Тем более когда автор подчеркнуто называет себя Аграфандром. «Я искал, объясняет Марио Корти в одной из первых глав, форму, позволяющую нащупывать далекие связи во времени и пространстве, перепрыгивать из ситуации в ситуацию, показывать мир без границ и временных, и географических, и культурных, дрейфовать без руля и ветрил, что не разрешено профессиональным историкам».

Именно такой дрейф и получился. Мне, признаться, милы те самые границы, которых здесь нет, но, с другой стороны, как еще показать, что мир един? Тем более что хотя руля и ветрил у «Дрейфа» действительно нет, но зато есть верный ориентир человеческое начало, обаятельный образ Начинающего ребенка, не желающего идти в гости в пиджаке без пуговицы, подростка, завороженного магией слов, юноши, увлеченного музыкой, автора, отдающегося чужому русскому языку, как родному.

О Марио Корти, итальянце, пишущем по-русски, написал в своем послесловии Андрей Битов, поэтому мне нет нужды останавливаться на этом феномене. «Дрейф», без сомнения, написан изящно и легко, хотя само по себе писание на чужом языке требует известной смелости. Не меньшая смелость, на мой взгляд, взять и назвать себя Начинающим. По-моему, это не столько авторская скромность, сколько житейская мудрость: в самом деле, разве, рождаясь и умирая, любя и разочаровываясь, засыпая и просыпаясь, мы каждый раз не начинаем сначала? Разве, пройдя до конца один путь, мы каждый раз не оказываемся перед новым?

ТАТЬЯНА ВОЛЬТСКАЯ


Санкт-Петербург



©   "Русская мысль", Париж,
N 4413, 13 июня 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...