МИР ИСКУССТВА

 

Свое «чуть-чуть»
Ирины Макаровой-Вышеславской

С художницей беседует Ж.-Р.Ивон

Совершенно случайно. В 1988 г. я впервые приехала в Париж по приглашению друзей и сразу же приняла участие в нескольких парижских выставках. Во второй мой приезд во Францию, в 1991 г., меня пригласили в Ниццу для участия в выставке, посвященной русским. Затем один галерейщик предложил мне персональную выставку в Мужане, потом другой в Вальбоне и т.д. На одной из них я познакомилась с моим будущим мужем, жителем Антиба, капитаном корабля, и вот теперь живу здесь, на улице Святого Духа. Мой муж, несмотря на Нинасвою морскую профессию, большой любитель изобразительного искусства.

Да, довольно долгий, Я родилась в Киеве, в семье поэта Леонида Вышеславского и лингвиста Агнесы Балтаги, и это было моей самой большой удачей в жизни. С детства меня окружала атмосфера культа русского языка и поэзии. Правда, живописью мои родители в те годы не интересовались. Среди литераторов редко внимание к этому искусству, тем более его понимание. Но тем лучше, не было на меня никакого давления. Рисовать без устали я начала в три года. В восемь лет получила свою первую премию на республиканской выставке детскогорисунка: коробку акварели и книжку за картину «Переправа на пляж». Уже тогда меня больше всего интересовало то, что происходит вокруг, детали повседневности.

Сначала в Киевской художественной школе, затем в Санкт-Петербурге, тогда Ленинграде, в институте имени Репина. Ленинград для меня был чудом, открывшим мне большое искусство. Все свободные часы я проводила в Эрмитаже, и часто мне казалось, что авторыПчелы моих любимых картин живы и говорят со мною.

Потом я вернулась в Киев. Киевская художественная жизнь тогда очень отличалась от ленинградской и тем более московской. То, что уже позволялось там: поиски своего пластического языка, упор на индивидуальный взгляд, внимание к внутреннему миру, все это преследовалось в Киеве как ересь. И началось мое хождение по мукам.

Восемь лет не принимали меня в Союз художников за «западные влияния» восемь лет, чтобы купить краски в Лавке художников, я должна была просить своих друзей, членов союза. А уж про работу и говорить нечего не было ее.

Да, это парадокс. Меня приняли в Союз художников только после того, как я получила в Москве премию на Всесоюзном конкурсе портрета. Но с музеями это совсем другая история. Как вы знаете, у нас в советский период не было или почти не было частных заказов. На выставках, куда еще надо было попасть, работали две государственные закупочные комиссии: одна от Союза художников, другая от министерства культуры. Покупали эти комиссии в основном самих себя, то есть картины художников, которые в эту комиссию входили. А Улицы Парижакрошки от этого пирога распределялись между молодежью. Таким образом мою живопись покупали за небольшие суммы довольно часто, и я была очень довольна. Но после закупки картины ожидала печальная судьба: сначала они пылились на складах, потом их распределяли по колхозам, домам отдыха, больницам и школам, где картины без должного хранения погибали. Их хозяевами становились обычные завхозы.

И вот однажды я просто из любопытства зашла в канцелярию склада министерства культуры, чтобы узнать, где же мои картины. Каково же было мое удивление, когда мне вручили длиннющий список музеев! И среди них были первоклассные: во Львове, Одессе, Харькове, Чернигове, Вологде, Перми... В некоторых было по нескольку моих картин. «Как же это получилось?» спросила я в изумлении. И мне объяснили: перед тем как отправлять картины по заводам и колхозам, их просматривали музейные работники-искусствоведы, которые при формировании своих фондов ни от кого ни финансово, ни административно не зависели, у них была «карт-бланш». И вышло, что я стала любимицей этих неизвестных мне служителей искусства почти все мои картины нашли свое место в музеях. Единственный музей, который находился под строгим вниманием начальства, это Киевский музей украинского искусства, и там моих работ нет.

Да. Видно, судьба. А вот с галереями у меня сотрудничества не получается. Галерейщики народ опытный и сразу чуют, что я не способна на необходимую для рынка плодовитость. Да и картины мои, хоть и «фигуративные», но не коммерческие.

Здесь, во Франции, существует расплывчатый термин «фигуративизм», еще более расплывчатый, чем «реализм». То есть если на картине что-либо узнаваемо, то это «фигуративизм». Это мне подходит! Но если серьезно, то я не знаю, как этот стиль определить. Я уделяю очень много внимания технике и фактуре холста, колориту и живописной выразительности, но язык, который я употребляю, известен. И я никакой не новатор, а просто художник, живущий в XX и начале XXI века, после всех прошумевших течений, и оставшийся верным традициям живописи. Все, что я могу, это сказать о том, что я вижу, и о проблемах, с которыми встречаюсь, чуть-чуть иначе, чем другие. Я думаю, что в этом «чуть-чуть» я и есть.

Сильнейшее и непреходящее влияние оказали на меня фрески Софийского собора в Киеве. В юности я их копировала, а когда имеешь такой близкий контакт с произведением искусства, то это навсегда входит внутрь тебя. Потом потряс мое воображение Врубель Латинский кварталвыставкой, которая была устроена в Киевском музее русского искусства: там были все его шедевры киевского периода и масло, и акварели. Ну а потом в Ленинграде я испытала очень сильное влияние французского постимпрессионизма.

Как видите, все влияния очень «фигуративные», но это не значит, что я остаюсь равнодушной к другим течениям. Я очень люблю классиков современного искусства: Клее за его колористические эксперименты, Тапиеса за его непостижимый романтизм и сверхчувственность, Бена Николсона за чистоту и совершенство. Перед художниками нашего времени раскрыто необыкновенное богатство истории искусств и культур. Черпай то, что тебе ближе, и иди дальше!

Труднее всего сейчас тем художникам, кто любой ценой хочет быть «новым» и первооткрывателем. Сейчас время скорее синтеза опыта, а не отрицания его. То же произошло и с традицией эпатажа. Эти моды или направления продолжались с начала XX века и уже полностью исчерпали себя. Никто уже ничему не удивляется, не устрашается, не возмущается.

Единственная реакция публики на продолжающиеся попытки ее устрашить это апатия. Апатию же можно преодолеть только любовью, любовью к Божьему миру. А средство выражения этой любви для меня это цвет и рисунок. И так же, как в детстве, когда я рисовала свой дом и наши занятия, так и сейчас меня тянет сильнее всего то, что вокруг меня, и мне хочется сказать о значительности «незначительного». Это касается и событий, и случайного выражения лица, и мимолетного освещения предметов. Неожиданный поворот и вдруг в случайной мелочи воплощается все: и вечер, и лето, и тревога...

Вообще-то на творчество переезды не влияют, но трудно было. Долгое время природа французского юга казалась мне открыткой. От своего отвыкнуть невозможно, да и не нужно, но расширить свою палитру все же возможно. И постепенно я начала понимать и находить близкое мне и в резкой светотени, и в ярких красках юга. И даже розы и пальмы не кажутся мне такими «нахальными».

Перед нынешней выставкой в Ментоне я за последнее время выставлялась там еще трижды: на выставках «Международные встречи», «Мастера современного портрета» и «Автопортрет», а в 1998 г. у меня была большая ретроспективная выставка в Киевском музее русского искусства. На 2003 год запланирована моя выставке в муниципальном выставочном зале в Антибе и есть договоренность о выставке в Москве.

Я всегда чувствовала необходимость показывать свои работы. Когда-то это были квартирные выставки для друзей или в каком-нибудь НИИ для кучки любопытных. Сейчас бывают большие выставки с большой публикой, но цель у меня всегда одна посмотреть на себя со стороны. Без этого у меня есть ощущение какой-то незавершенности. Часто именно на выставке мне хочется что-то доделать и дописать. Я читала, что так поступал когда-то Тернер. Я его хорошо понимаю. Когда смотришь на свое детище со стороны, мозги как бы проясняются.

Ментона Антиб



©   "Русская мысль", Париж,
N 4417, 11 июля 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...