ПАМЯТИ АЛЕКСАНДРА ГИНЗБУРГА

 

Владимир Прибыловский
Легендарный Гинзбург

Впервые об Алике Гинзбурге я прочитал где-то в конце 60-х начале 70-х в какой-то советской газете скорее всего, в «Литературке» или «Известиях», но, может быть, в «Советской Татарии». Все эти газеты моя мама тогда выписывала. Дело было в Чистополе, где прошло мое школьное детство, а учился я тогда в классе седьмом или восьмом. В газете был какой-то пасквиль о диссидентах, упоминалось несколько фамилий, в том числе, кроме Гинзбурга, Синявский и Солженицын, а также Огородников. В основном статья, видимо, была посвящена все-таки Огородникову. Имена Синявского и Солженицына мне были тогда более или менее известны (из советских газет и «вражьих голосов»), остальные еще нет.

После меня газету читала моя мама. И даром что коммунистка (хотя и не сталинистка) сказала примерно так:

И так бывает чуть ли не на следующий вечер я поймал по «вражьему голосу» (скорее всего, по Би-Би-Си, которое в Чистополе более или менее ловилось в отличие от вчистую заглушаемой «Свободы») передачу, посвященнную «Крутому маршруту» Евгении Гинзбург. Вкользь в преамбуле к передаче было упомянуто, что, кроме Евгении Гинзбург, матери писателя Аксенова, есть еще и «другой Гинзбург» Александр, диссидент, не родственник. (А на следующий день я взял в школьной библиотеке «Коллег» Аксенова, которые мне показались скучноватыми).

Следующее мое воспоминание о Гинзбурге я могу датировать более точно. Лето 1972 г., я на каникулах после 9-го класса с энтузиазмом работаю землекопом в Билярской архелогической экспедиции (городище Биляр средневековой Волжской Болгарии село Билярск Татарской АССР). Среди моих начальников на раскопе и соседей по палаткам аспирант истфака Казанского университета Леня Сергеев (ныне известный бард) и студент 2-го курса Фарид.

Кто-то из них ошарашивает меня утверждением, что «Солженицын великий писатель» (я так не считал зная творчество Солженицына единственно по цитатам из «Августа 14-го» в погромной статье о нем в «Литературке», ну и немного по «голосам»). Леня наряду со своими песнями, Окуджавой и Высоцким поет Галича совершенно мне тогда незнакомого. А Фарид в разговорах за чаем и разбавленным пивом сыплет именами «декабристов нашего времени», из которых я уже некоторые знаю, академика Сахарова, братьев Роя и Жореса Медведевых, Алика Гинзбурга. Запоминаю еще пару имен Владимира Буковского, Наталью Горбаневскую, которая, по мнению Фарида, была женой Гинзбурга (да простит нас с Фаридом Арина Гинзбург).

Между школой и университетом у меня были два года жизни токарем и слесарем, за которые я отыскал таки «Один день Ивана Денисовича» (и согласился, что Леня Сергеев с Фаридом были правы), а в своей политической эволюции докатился аж до «демократического коммунизма» в духе Роя Медведева. «Вражьи голоса» под сенью Шаболовской башни (где я жил в 1973-1974 гг. в общежитии Карбюраторного завода) почти не ловились, поэтому создание в 1974 г. Фонда Солженицына с его распорядителем Гинзбургом прошло мимо моего сознания.

А вот об аресте Гинзбурга в 1977 г. я уже учился на истфаке услышал почти сразу. Не помню точно, но, скорее всего, от Леши Собченко, самого записного диссидента на нашем курсе (в настоящее время американского гражданина, переводчика в Госдепе). От него же, видимо, я узнал и о суде над Гинзбургом.

Даже не включая радио, Леша был в курсе всех революционных и контреволюционных событий в Москве и Латинской Америке. Время от времени он по рассеянности забывал у друзей в комнатах общежития портфель или авоську, в которых между хлебом, Маркесом и кефиром иногда оказывался относительно свежий, обернутый газетой «контик» (то бишь максимовский «Континент»). Как определить, чей портфель, не открыв его? Так мы узнавали, где и у кого можно почерпнуть просвещения. Собченко мог изложить подвиги и преступления Че Гевары, Фарабундо Марти (убей Бог, если я сейчас помню, кто это такой), братьев Медведевых, Буковского и Гинзбурга если Гинзбург, Париж, 1998и не в деталях, то в более или менее связном виде.

Наверное, Собченко же первый поведал мне об обмене в 1979 г. пяти диссидентов, включая Гинзбурга, на двух советских шпионов. Во всяком случае, я эту историю знал тогда близко к тексту, хотя «голосов» в это время почти не слушал (ко всему прочему то есть глушилкам в нашем общажном блоке за стенкой жил парторг курса, которого мы прозвали «Кардинал»).

Собченко вовлек меня в 1979 г. в подпольную группу, получившую впоследствии неофициальное название «молодых социалистов». Помню, проводя со мной инструктаже по конспирации, Борис Кагарлицкий (ныне идеолог российских антиглобалистов) сказал не помню уж точно в связи с чем: «...мы не такие, как буковские и гинзбурги...» (меня это покоробило, почему и запомнил).

А потом Миша Ривкин, мой как бы начальник по соцподполью, на нашей последней перед его арестом (1982) конспиративной встрече под «мужиком с гранатой» у станции метро Краснопресненская сказал что-то типа: «Социалистическая оппозиция тоталитаризму докажет свою конкурентоспособность, когда у нее будут свои буковские и гинзбурги». Ривкин имел в виду, что надо выходить из подполья и открыто отстаивать свои взгляды, как это делают правозащитники (Ривкин получил за свой неортодоксальный социализм 7 лет лагерей и 5 ссылки, был освобожден по горбачевской амнистии, сейчас живет в Израиле).

В 86-м году я отправил в Париж Копейкину свою первую статью для «Русской мысли», подписанную инициалами. В «РМ» мою статью редактировал, как мне потом сказали, Алик Гинзбург. Я тогда писал статьи примерно так, как достойные люди пишут диссертации: тяжелыми длинными фразами. Алик из каждой моей фразы сделал две или три, а еще разбил текст подзаголовками. Скоро я научился сам делать так же (разбивать длинные предложения на короткие), а сочинять подзаголовки, кажется, не научился.

По поводу одной моей статьи в «РМ» (уже в 87-м) случилась коллизия между Гинзбургом и Розановой. Не обратив внимания на эту статью, когда она появилась в «РМ», Марья Васильевна углядела где-то (кажется, в «Новом русском слове») ее перепечатку без ссылки на источник и сама тоже перепечатала в «Синтаксисе» опять же не указав, откуда взяла.

На это Гинзбург мог только посмеяться потому что все подзаголовки в этой статье придумал он. Да и название, кажется, тоже.

Эту историю мне примерно тогда же рассказал в Москве один русский парижанин, сохранивший советский паспорт, а потом, уже через несколько лет, и сам Алик.

А Марья Васильевна, когда они с Андреем Донатовичем прорвались наконец в перестроечную Москву, сочла необходимым отыскать меня и истребовать к себе, дабы выдать гонорар. Пригласила писать в «Синтаксис» и сказала:

Мои франки не хуже цээрушных долларов Гинзбурга!

Она сказала именно «Гинзбурга», а не «Иловайской», из чего я заключил, что ей как и мне вспомнился тот их парижский спор.

В 90-м году Алик стал иногда звонить мне в Москву, уточняя какие-то факты в моих статьях, которые я посылал в «РМ», подписывая их уже полным именем. А с весны 91-го года его звонки стали происходить более регулярно. Тогда наша «Панорама» приютила у себя (в трехкомнатной квартире, которую мы снимали у станции метро Каховская) бездомное Агентство новостей и информации (АНИ). Заодно почти все панорамисты стали в АНИ работать корреспондентами и дежурными редакторами. АНИ перегоняло по факсу свои сводки в том числе и в «Русскую мысль», и Алику случалось что-то уточнить в наших материалах. Или, бывало, он хотел знать больше, чем было в наших сводках. В частности, я «докладывал» Алику по телефону вечером 21 или 22 августа 91-го об окончательном поражении ГКЧП.

Помнится, его интересовало, как это посадивший его следователь Саушкин ухитрился весной 1990 г. стать депутатом Моссовета от «Демократической России» и что он теперь поделывает. «Я Саушкину зла не желаю нормальный был следователь, вежливый. Но в депутаты от демократов он зачем пошел: по заданию или в самом деле перековался?» И дальнейшая судьба Саушкина его позже интересовала. Я долго не мог удовлетворить его любопытство, пока однажды мне не попала в руки газета, где упоминался бывший депутат Моссовета Саушкин в связи с какой-то коммерческой аферой в Крыму.

Начиная с какого-то времени Алик, довольно часто приезжая в Москву, стал иногда заходить в «Панораму». Я не припомню точно, впервые он зашел к нам в гости до или после моего первого приезда в Париж в июне 1993 года. Поэтому получается, что я не запомнил, когда мы впервые увиделись. Во всяком случае, это было в 92-м или 93-м году. А в мой первый приезд в Париж в июне 93-го я, естественно, пришел к Копейкину в редакцию «РМ» и там среди прочих сотрудников редакции познакомился с Ариной Гинзбург.

В декабре 1993 г. я во второй раз приехал в Париж. В аэропорту меня встречал Копейкин, который вручил мне уже отпечатанный завтрашний номер «РМ» и сказал:

И в самом деле, в аликовом разделе «Вести с Родины» на первой полосе был полностью воспроизведен мой «программный» монолог из документально-сатирической короткометражки Ильи Малкина и Кирилла Шахновича «Субтропическая партия», которую за пару дней до этого показали глубокой ночью в телепередаче «Пресс-клуб» (я в этом фильме был соавтором сценария и исполнителем главной роли самого себя. Этот киносюжет потом получил от фонда Сороса вторую премию в категории «телевидение» за освещение думской избирательной кампании 93-го года).

Публикация моего монолога из фильма действительно сопровождалась упоминанием о том, что лидер «Субтропическй России», прибывает, между прочим, сегодня в Париж.

Иловайская, кстати, тоже как-то (уже в более поздние времена, году в 96-м или в начале 97-го) сказала мне:

В это время между Иловайской и Аликом уже, кажется, пробежала черная кошка. Она при мне уже не восхищалась Гинзбургом, как бывало раньше, а говорила о нем нейтрально и сухо.

В декабре 93-го мы с Гинзбургом в Париже общались всего два или три раза. Но встречали вместе с большой кампанией в каком-то заведении, предназначенном для «франко-российской дружбы», знаменитый «политический Новый год» в ночь на 13 декабря 1993-го. Точнее, пытались встретить потому что из-за успехов партии Жириновского официальное объявление окончательных итогов выборов в Думу долго откладывалось и парижская публика разошлась, так и не дождавшись начала телепразднования в прямом эфире. Это странное празднование (когда Юрий Карякин сказал: «Россия, ты одурела!») мы смотрели уже в телевизоре у Михаила Федотова, российского представителя в ЮНЕСКО, к которому меня Алик пристроил и сразу уехал домой.

По протекции Алика Федотов поселил нас с женой на бесплатное жительство в российское ЮНЕСКО, благодаря чему мы смогли тогда пробыть в Париже лишнюю неделю.

Еще в июне 93-го я оставил для Алика у Иловайской анкету «Панорамы», которую мы раздаем политикам, журналистам и политологам с довольно большим количеством всяческих вопросов, как по биографии, так и по отношению к разным вещам (от Курильских островов до латвийского закона о гражданстве). Потом я еще раз дал ту же анкету самому Алику в руки. Оба раза он анкету потерял, но в конце концов все-таки заполнил ее хотя и не так подробно, как мне хотелось бы (в архиве «Панорамы» должна где-то быть ксерокопия с факса, которым Алик мне ее отправил).

В графе «кому из политических деятелей России Вы симпатизируете» он указал Валерия Борщева, Сергея Ковалева, Михаила Молоствова, Юлия Рыбакова и Анатолия Шабада (кроме Шабада, все бывшие политзэки). А в графе «политические взгляды» написал «легкомысленный монархист-легитимист».

Естественно, я спрашивал Алика отдельно, помимо анкеты, за кого он голосует на российских выборах. За «Яблоко» и Явлинского.

Как-то в «Панораме» за бутылкой молдавского каберне у нас с ним возник разговор о монархизме и монархистах. Алик сказал, что «государыне» Марии Владимировне Романовой симпатизирует и даже допускает, что возрождение монархии в России возможно. Почти никто ж не думал, что советская власть кончится еще при нашей жизни, а она кончилась. Так и монархию никто не ждет, а она, глядишь, и нагрянет.

И тут же он вспомнил и рассказал как старика Олега Волкова, писателя, узника ГУЛАГа, его племянник князь Андрей Голицын (художник, основатель и до недавнего времени предводитель Союза потомков российского дворянства) уговаривал в 1990 г. вступить в его союз.

Андрюша, а крестьян вернут? будто бы спросил Волков. (Познакомившись недавно с Андреем Кирилловичем Голицыным на дне рождения у Виталия Казимировича Стацинского, я спросил Голицына, был ли такой разговор.

Ну был, наверное, сказал Голицын. Волков к нам в Дворянское собрание не вступил, хотя мы его звали).

Однажды в Москве я вживую наблюдал пикировку Алика и Марии Розановой. Это было летом, году в 95-м (могу ошибиться на год в ту или другую сторону). Алик пришел ко мне в «Панораму» в наш тогдашний полуподвал в Калашном переулке между японским и эстонским посольствами. Мы распили с ним бутылку каберне, после чего я его спросил:

И мы пошли в ДомЖур. Кстати, Алик показал мне проход с Калашного на Суворовский бульвар через хитрый сквозной подъезд в длинном доме напротив нашего подвального логова. Этим сквозным подъездом я потом активно пользовался.

В ДомЖуре мы были через пять минут, поднялись наверх... И тут оказалось, что прием-то устраивает не столько Вишневская, сколько Розанова. Это было какое-то чествование авторов «Синтаксиса». Я, наслышанный об отношениях между «Синтаксисом» и «РМ», подумал было, что сделал что-то не так подставил, может быть, Алика.

Однако Розанова встретила Алика как родного: обняла и облобызала. Но потом весь вечер задиралась и шпыняла его как «агента ЦРУ» (мне тоже слегка досталось рикошетом). Алик на ее колкости и ехидства отвечал вяло.

Когда мы уходили с приема, я спросил у него:

*

«Развод» в 97-м Гинзбурга с «Русской мыслью», как известно, получился не мирный. Ирина Алексеевна Иловайская мне свою точку зрения излагала, а с Аликом мы эту тему практически не обсуждали. Могу сказать, что Иловайская при мне ни разу об Алике не отозвалась плохо и только выражала сожаление, что получилось так, как получилось. А Гинзбург в моем присутствии об Иловайской вообще не говорил и только однажды сказал, смеясь (зачинщиком того разговора был не я, а кто-то из московских знакомых Алика):

После изгнания Гинзбургов из «РМ» мы с Аликом общались по-прежнему: иногда перезванивались, а когда он, приезжая в Москву, заглядывал в «Панораму», мы, как обычно, распивали с ним бутылочку красного молдавского вина каберне или мерло. Однако я подозревал, что он на меня все-таки держит обиду за то, что я не занял никакой позиции в конфликте (не прекратил, например, сотрудничать с «РМ», как это сделали некоторые его друзья в знак солидарности с ним и Ариной). Кстати сказать, его содержательная критика «РМ» (я не говорю о Гинзбург, Москва, 2001личных нападках на Иловайскую) критика «клерикального уклона» была, на мой взгляд, вполне резонна.

Я не считал и не считаю, что поступил тогда неправильно, но кошки на душе поскребывали. И у меня камень с сердца упал, когда мне кто-то принес распечатку Аликова радиоинтервью (не помню о чем кажется, там речь шла о книгах Б.Акунина), где были слова «Мой друг Володя Прибыловский говорит...».

Осенью прошлого года я был в Штатах и в Нью-Йорке гостил у Люси Торн. Когда-то в той же квартире, на том же диванчике, жил у Люси какое-то время Гинзбург. Люся пишет книгу о диссидентском движении (точнее, о помощи, которую диссидентам оказывала американская общественность) и показывала мне письма и открытки от русских знаменитостей, в том числе от Натальи Солженицыной и Алика с Ариной.

Последний раз я говорил с Аликом по телефону в прошлом году, в сентябре, кажется. А потом я как-то перепутал его день рождения и пытался его поздравить на неделю раньше но разговаривал только с Ариной, потому что Алик к телефону не подошел (видимо, был на кислородном аппарате).

Недавно я прочитал в «Новой газете» (10 июня) интервью с Ариной Гинзбург по поводу доктора-психиатра Печерниковой той, что сделала медицинское заключение для признания полковника Буданова невиновным в удушении чеченской девушки, а раньше была психиатром на службе у КГБ (и, в частности, свидетелем обвинения на процессе у Алика в Калуге). Печерникова «свидетельствовала таким образом, что Гинзбург был признан клеветником и агитатором против советского строя. Результат для Гинзбурга 8 лет лишения свободы, тюрьмы, лагеря, туберкулез, четверть одного легкого, другого вообще нет. 16 часов ежедневного пребывания на кислородном аппарате как единственный шанс продолжения жизни...»

Я содрогнулся. Я знал, что у Алика был туберкулез и рак, что одно легкое у него отрезали, что ему приходится прибегать к кислородной маске. Иногда было просто заметно, что ему трудно дышать при ходьбе. Да и не от хорошей жизни человек, любящий выпить доброго вина, отказывается от соучастия во второй бутылке. У меня еще мелькнула мысль: не в больнице ли он сейчас? может и не свидимся больше? Но потом приехавший в Москву Стацинский сказал мне, что видел Алика на днях на выставке Эдуарда Штейнберга значит, не в больнице. И кто-то мне говорил буквально две недели назад, что Гинзбург скоро опять будет в Москве. Но не суждено было.

Москва



©   "Русская мысль", Париж,
N 4419, 25 июля 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...