ФЕСТИВАЛЬНОЕ ЛЕТО

 

«Платонов»
авиньонский спектакль
Эрика Лакаскада

Чехов на сцене Папского замка

Если расстояние между залом и сценой после реконструкции уменьшилось, то сцена осталась огромной, как и возвышающаяся над ней величественная стена Папского замка. Лакаскад и сценограф спектакля Филипп Мариож решили не делать вид, что ее нет, а, напротив, обжить ее в прямом смысле слова.

Поочередно высвечиваются в ночи 12 высоких готических окон, и в них возникают действующие лица первых сцен, в гостиной у Анны Петровны. И так же, как гости южнорусской усадьбы становятся гостями замка, русские помещики конца XIX века становятся европейцами начала ХХI-го: в спектакле нет ничего специфически «русского», вроде самовара и других привычных для западной сцены атрибутов быта. И это естественно: никому же не приходит в голову изображать что-то специфически датское в трагедии о принце Датском.

С другой стороны, гости этого таинственного замка не могут разговаривать в том же регистре, как те, что собрались в уютной гостиной за самоваром. Так изначально задается тон внебытовой, несколько преувеличенный; он выбивается как из чисто декламационной французской традиции, так и из полутонов психологического театра. Действие разворачивается в каком-то взвинченном темпе и оркестровано, как партитура музыкальная, хореографическая и световая, где нет ничего случайного, не связанного единым ритмом и замыслом.

Эрик Лакаскад относится к Платонову не как к литературному персонажу прошлого века, но скорее как к современнику:

«Кто такой Платонов? Платонов, извлеченный из глубин нашей души и возвращающийся в небытие... Плод нашего сознания, черная дыра наших самых тайных влечений. И он живет без законов, без ограничений и без угрызений совести. Да и как иначе жить, когда ты не веришь больше ни в Бога, ни в дьявола, ни в человека...»

Поэтому Лакаскад вместе с болгарским драматургом Владимиром Петковым работал над новым вариантом перевода пьесы, собирая воедино разные существующие переводы, в том числе итальянский (а репетиции заканчивали в Италии, в театре под открытым небом, чтобы максимально приблизиться к атмосфере Авиньона). Подобно тому, как это было с «Ивановым», язык пьесы намеренно осовременен, Платонов герой нашего безгеройного времени, одновременно Гамлет и Дон Жуан эпохи инфантильноых мужчин и абсолютно раскрепощенных женщин, не только достигших наконец равенства со своими партнерами, но даже и перещеголявших этих последних в проявлениях новой сексуальной свободы. Платонов здесь вызывает восхищение, смешанное с жалостью: человек спектакль ПЛАТОНОВнеосуществленной судьбы это всегда грустно.

Лакаскад говорит, что для него «Платонов» сродни евангельской притче, и в связи с этим делит спектакль на три части: праздник (он же потерянный рай), чистилище и ад. В первой части, после того как все постепенно спускаются вниз, на сцену, начнется церемония праздника: накрытые столы под готическими аркадами, звон бокалов, неяркий свет, приглушенное итальянское пение и силуэты сидящих к нам спиной гостей, как в восточном театре теней. Это фон, а на авансцене сочный, колоритный, преувеличенно театральный диалог (консультантом Лакаскада по работе с актерами был знаменитый литовский режиссер Эдмундас Някрошюс). Все не задумываясь отдаются радости жизни. Подчеркнуто и откровенно шутовское фиглярство Глагольева-сына (Стефан Жес), и безудержная энергия жизни в Платонове (Кристоф Грегуар), и какое-то бесшабашное веселье Анны Петровны (Мюрьель Кольез), что-то вроде пира в ожидании чумы, потому как веселиться особенно ни у кого, кроме разве Сергея Войницева, повода нет. И только Софья (Дарья Липпи-Брюско) здесь молчалива и таинственна: ей еще только предстоит раскрыться.

В словесный диалог вступает, усиливая или заглушая его звучание, то классическая музыка, то итальянская канцона, которую задушевно поют вместе, хором, то ритмические движения, почти танец, которыми перебиваются диалоги главных действующих лиц. Стилистика спектаклей Лакаскада вообще эмоционально близка театру танца.

В полумраке пустой сцены все краски кажутся приглушенными на этом фоне отчетливо выделяются два ярких цветовых пятна: длинная красного шелка юбка Софьи и темно-розовая Анны Петровны. Красный и темно-розовый будоражат, томят и, кажется, уже вступают в противоборство...

Пространство, все огромное пространство сцены, и по вертикали широкие танцевальные мизансцены, и по горизонтали стена замка, оказывается самым решительным образом вовлечено в сценическое действие. У Чехова Платонов произносит свой знаменитый монолог, обращенный к Софье: «Извините меня за резкость, но ведь я любил вас...», оставшись с ней наедине: видимо, шепчет ей на ухо, так как этому тексту предшествует ремарка «тихо». В спектакле Лакаскада она внизу на авансцене, а он выкрикивает свой монолог, ухватившись за парапет окна одного из самых дальних этажей замка, и это почти физическое ощущение головокружительной высоты, опасности, которой бравирует Платонов, и есть в сущности тот последний аргумент, который заставит Софью потерять голову и броситься к нему в объятия. Безумие Платонова и Софьи в этот момент как будто передается всем окружающим, оно закружит, завертит бенгальскими огнями, музыкой, фейерверком и мерцающими в ночи блестками летящего со всех сторон над сценой, над зрительным залом серпантина. Первое действие заканчивается, как сказочная феерия, после которой наступает похмелье и разочарование.

Во втором акте постепенно развертывается смерть Платонова, который с каждым новом предательством как бы одновременно убивает самого себя. Действие перемещается на самый краешек авансцены, где насыпана настоящая черная земля, все персонажи по очереди в этой сырой земле изваляются, унизятся, и некоторые, в соответствии с замыслом режиссера, видимо, из чистилища выйдут.

В этом акте есть две сцены которые, я уверена, еще долго будут описывать историки театра.

Одна сцена Осипа и Саши. Казнокрад Осип (его роль играет сам Эрик Лакаскад) огромный детина с лысым черепом и страшной загадочной силой, человек до конца необъяснимый: не то своего рода Рогожин, не то юродивый, не то служитель преисподней, пришедший отомстить за попрание всех нравственных законов. Пришел к Саше, рассказывает, что муж изменяет ей с генеральшей. Саша мечется, мечется во все убыстряющемся ритме. Потом пытается на себя руки наложить. И тут этот страшный детина хватает ее своим огромными лапищами и начинает нежно, как ребенка, гладить-успокаивать, успокаивать-гладить. И это безмерное сострадание, и эта нежность так не вяжутся с его страшным обликом, что вдруг как будто промелькнет мысль о падшем ангеле.

(И вдруг окажется, что эту раннюю пьесу Чехова Лакаскад читает не в перспективе его поздних произведений, но обнаруживая в ней странное сходство с Достоевским. Разве не мучится и Платонов «последними вопросами» героев его романов? Разве не являет он собой одновременно и тип болезненно рефлектирующего любовника, и сладострастника, разве не разрывается между страстью к роковой красавице Софье и чистым ангелом Сашей, разве не губит обеих, разве не сводится все ближайшее окружение Анны Петровны, в том числе и ее пасынок Сергей, к жалким « шутам»?)

Вторая сцена Платонова и Анны Петровны. Платонов, пьяный, спит внутри освещенного квадрата, очерченного бутылками красного вина вперемешку с бокалами. В самой середине квадрата, высвечены, как большой напольный абажур, бутылки из белого стекла. Удивительно красиво, все сказано, и никаких бытовых деталей. А потом придет Анна Петровна, и начнется восхитительная, одновременно патетическая и очень смешная игра с бутылками: «я ухожу», «ах, что ты говоришь», «выпьем по последней», «еще раз», «действительная последняя», а за этой игрой и последний порыв любовного отчаяния, и подлинная страсть Анны, больше не скрывающаяся за ее обычной маской пресыщенной аристократки, и угасающая жизнь Платонова, уставшего от этих назойливых красивых баб, которые все, одна за другой, летят к нему, как бабочки на огонь.

Третий акт, самый чрезмерный, почти маньеристский, иногда на грани дурного вкуса, начнется после прихода Сергея Войницева, зажигающего, как проклятие счастливому сопернику, огонь преисподней, настоящий огонь в настоящей железной бочке. Потом пойдет дым, и весь третий акт пройдет в этих клубах дыма и под звуки тяжелого рока вероятно, намек на ад, но слишком уж прямолинейный, скорее мешающий восприятию. Все-таки ад, как ни крути, внутри Платонова, и Кристоф Грегуар, выдохшийся, больной, измученный, принимает смерть от как будто сошедшей с ума Софьи как освобождение. Только Анна Петровна еще долго будет кружиться вокруг него в каком-то судорожном, повторяющемся движении: «Платонов, жизнь моя, не верю, не верю, ведь ты не умер, не умер...»

«Безумно красиво, талантливо. Но где здесь Чехов, Боже мой, причем здесь Чехов?!» громко причитала на ухо своему спутнику сидевшая рядом со мной дама. Но ее слова были заглушены летящими со всех сторон криками «Браво!».

ЕКАТЕРИНА БОГОПОЛЬСКАЯ


Авиньон



©   "Русская мысль", Париж,
N 4419, 25 июля 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...