ПУТИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ

 

Жизнь в очереди
с чувством юмора

Юрий Дружников.
Я родился в очереди.

М., «Хроникер», 2002.,
432 с. Тираж 2000.
«Это было в 46-м году, нам было по тринадцать», отмечает Юрий Дружников в «Записках на клочках» главе из своей новой книги, выпущенной только что, а писавшейся, судя по содержанию, всю жизнь. Книга называется весело и грустно: «Я родился в очереди». Значит, вычисляю я, сегодня Дружников на 56 лет старше. Время летит... Может, Эйнштейн все-таки ошибся? Его парадокс утверждает, что для тех, кто движется, течение времени замедляется. По нашему, советскому опыту наоборот: когда стоишь в очереди, время замирает. Обложка книги: Юрий Дружников. Я родился в очереди Оглянешься назад, и понять невозможно, куда время утекло. Неужто на очереди? За хлебом, в баню, в кооператив, на подписные издания, на прием к врачу, на прием к..., на выезд в... А если посадят или занесут в черные списки, что тогда?

Тогда по-разному: кто ломался, а кто и выдерживал, даже, можно сказать, продвигался к своему жизненному предназначению. Во что такая стойкость обходится человеку? Вычислить возраст Дружникова оказалось несложно, а вот вычислить человеческую цену, которую он заплатил за право написать эту свою книгу, можно лишь косвенно.

«Никогда еще мир не менялся столь стремительно, как в наши дни, пишет Дружников. Вещи стареют, едва появившись на прилавках. Газетные новости ветшают на ротационных машинах. Взгляды и точки зрения становятся неинтересными, едва они произнесены перед микрофоном. Телевизионные страсти-мордасти зритель равнодушно выключает, чтобы пить чай в тишине. Парадокс мне видится в том, что вещи, новости и взгляды, состарившись, становятся прошлым, а прошлое это история. История же по природе своей устареть не может». Название книге дало эссе, помещенное в книге первым. В 1979 г. оно, разумеется, не могло быть опубликовано в Советском Союзе. Эссе напечатала газета «Вашингтон пост», и оно пошло гулять по свету. Только теперь вернулось в Россию.

Согласен с автором, что русская очередь явление фундаментально историческое. Дружников интерпретирует очередь еще и как символ. При этом он отмечает, что стремился «не потерять чувство юмора». Книжка «Я родился в очереди» подтверждает, что он этим чувством обладает в полной мере. Вот выдержки из дружниковских «Записок на клочках»:

«Всю жизнь собирал газетные вырезки и скопил их великое множество. А теперь смотрю их с другой стороны. Там все самое интересное, а то, что вырезал, не нужно».

«Часть моих критиков утверждает, что я пишу слишком кратко, часть что слишком длинно. И те и другие советы мне очень помогают в литературной работе».

«Каков гонор, таков гонорар».

В книге избранных эссе, полемических выступлений, путевых очерков и выдержек из записных книжек политика и литература, воспоминания о хороших и плохих людях, споры о русской культуре и анекдоты, в разное время сочиненные автором, соединены вместе. Или, если хотите, темы эти оживают в сопоставлении русской и американской жизни, потому что книги Дружникова выходят теперь по обе стороны Атлантики: в московской «Литературной газете» и в тамошних журналах он теперь такой же «свой» автор, как и в западных изданиях.

Дружников пытается разобраться в своих гражданских чувствах. Кто же он, этот бывший москвич: русский писатель или американский славист? Где, так сказать, он прописан? Половину жизни прожил в Москве, и, разумеется, она для него родина. Но в то же время, завершая свой очерк «Техасские заскоки», Дружников написал: «Техас моя вторая родина, место, где я опять родился и начал постигать незнакомый мир... где бы я ни оказался, даже в Москве: есть в Техасе что-то магнетическое для души». Но и это еще не все: есть у Дружникова третья родина Калифорния. Возможно, даже и доброжелательным читателям в России, кои никогда не покидали родных мест, такие слова не будут понятны. А квасных патриотов эти космополитические высказывания, мягко говоря, сердят. Я же рад за Дружникова. Рад, что в Америке он обосновался не для того, чтобы поучать, хотя он и профессор Калифорнийского университета. Он не посторонний здесь, но и наблюдатель, и участник. Он занимается любимым делом и наконец-то живет полной творческой жизнью. Здесь его дом. Остро необходимо в Америке для русского писателя-эмигранта чувство дома.

Интересно следовать размышлениям Дружникова о месте русской литературы в современной неразберихе. Аргументировано и с чувством собственного достоинства он отстаивает ее от тех, кто громогласно и безапелляционно предрекает ее смерть. Трудно не согласиться с большинством его доводов. И все же мне кажется, что художественную литературу во всем мире и в особенности в России застали врасплох исторические изменения в методах издания и даже писания книг.

Не только цензура становится бессильной, что уже привело к огромным изменениям в литературе, но ведь издатели и книготорговцы теряют контроль над автором. Автор теперь может прямо, минуя типографию, используя лишь компьютер, обращаться к своим читателям. По своему историческому значению нынешние нововведения в издательском деле сравнимы, пожалуй, лишь с изобретением бумаги; их влияние на литературу может оказаться даже более значительным, чем изобретение Гуттенберга книгопечатание подвижными литерами.

Читая Дружникова, я испытываю странное и не поддающееся выражению чувство. Как водится, в книге на задней обложке помещен портрет автора: немолодой, с проницательными глазами из-под очков. И вдруг я понял: время-то действительно пролетело! И хотя оно летело и улетало, писателей дружниковского поколения вопреки всем законам природы держали в России за молодых. Подающих надежды, но молодых. Талантливых, но молодых. Так их легче было поучать и гораздо проще ими помыкать. Да и как могло быть иначе в советском гериатрическом обществе, где ими командовали исписавшиеся литературные генералы?

Так эти молодые писали и жили в очереди на постарение. А когда очередь рассыпалась, все вокруг и они сами увидели, что уже давно выросли. И стали теперь старшими. Как же поступать? Настал их черед стращать, приказывать, как делали те, которые во времена оны давили молодых? Или же, как и полагается в порядочном обществе, не навязывая, передать сегодняшним молодым свое, выстраданное? Вот о чем книга «Я родился в очереди».

«Литература, голубчик, не должна ничего объяснять, читаю я у Дружникова. Дай Бог ей показать, что происходит». И еще: «Писатель пишет не для всех, а для узкого круга. Такова природа литературы, а некоторые предаются иллюзиям всеохватности. Ничего нельзя сделать для всех: ни ботинок, ни политики, ни искусства, ни светлого будущего». Так и книга Дружникова она для тех, кто все еще ценит литературу.

АЛЕКСАНДР СТАНЮКОВ


Иллинойс, США



©   "Русская мысль", Париж,
N 4420, 1 августа 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...