ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Алексей Бухаровский
Пекинские гастроли

Рикша весело бежал по узким улочкам, умело маневрируя между громоздкими лотками уличных торговцев и такими же, как он, босоногими чумазыми рикшами. Серые стены по обе стороны улочек пестрели разноцветными, с преобладающим красным, вывесками. Маленькие ресторанчики, выставившие на обозрение свои узкие грязные витрины с живой рыбой, змеями и другой живностью, лепились один к другому. Фруктовые лавки манили к себе ровными рядами ярких мандаринов, киви, огромных, величиной с кулак, манго, бананами и остальными произрастающими на скудной китайской земле плодами. Изредка глаз останавливался на неподвижных, словно сделанных из воска и сошедших со старинных пергаментов гейшах, чьи изысканные наряды и завораживающие своей восточной красотой лица жутко контрастировали с окружающей их грязью и нищетой. Словом, Пекин жил своей обычной жизнью, не менее бурной, чем в Шанхае, но более тусклой и, я бы даже сказал, серой по сравнению с той, что я оставил пять дней тому назад.

Основная легенда моего приезда в Пекин это встреча с местным импресарио Жаном. Несмотря на свое французское имя, Жан был поляком. Познакомились мы с ним в Бессарабии: он тогда наравне с нами участвовал в концертах в качестве фокусника. Его забавные розыгрыши веселили публику и давали нам весьма приличные по тем временам сборы. А импресарио он стал уже в Париже и даже одно время держал модное кафе «У Жана», но потом прогорел и вместе с нашей эмигрантской братией перекочевал в Китай.

Но Жан это всего лишь прикрытие: мне предстояла встреча, которой я ждал не один десяток лет и которой всегда боялся.

Рикша круто свернул к обочине узкой брусчатой дорожки и, плавно опустив свой экипаж на землю, учтиво согнулся в ожидающем оплаты поклоне. Я расплатился и, взяв в руки свой рыжий, видавший виды саквояж, двинулся к неказистому двухэтажному, облезлому и грязному строению, вход в которое венчала пурпурная, криво висящая вывеска, гласившая, что передо мной гостиница «Москва». На пороге гостиницы сидел отрешенный от проносившейся мимо него жизни слепой русский матрос в дырявой тельняшке. В руках его, нервно дрожа, как и сами руки, подпрыгивала засаленная с замусоленными ленточками бескозырка, дно которой украшала пара монеток. Я полез в карман и прибавил к скудным подаяниям пару юаней. «Сеся, благодарствую, заученной скороговоркой произнес матрос. «Букече», почему-то по-китайски ответил я.

Растолкав уснувшего за стойкой хозяина гостиницы, я получил ржавый ключ от «роскошного» номера с видом на бесконечные ряды серых хатунов, чадящих своими черными печными трубами в и без того грязные окна «Москвы». Сняв свой парусиновый, пропотевший в дороге пиджак, я умылся и прилег на скрипучую деревянную кровать. Стук в дверь прервал надвигающийся на меня сон. «Кто там?» спросил я, не подымаясь с кровати. «Дневушика надя?» пропищал голос из-за двери. «Не надя», передразнил я с ехидством, снова закрывая глаза. «В вечерних ресторанах, в парижских балаганах...» услышал я из-за двери. «Жан?» Ну, конечно, это был шутник Жан! Я наскоро накинул на себя халат и открыл дверь. Там стоял низенький, с тонкими, как у одесского франта, усиками и столь же типичным набриллиантиненным пробором Жан. Мы крепко обнялись, не говоря друг другу лишних слов, и долго стояли так, не в силах сдержать навернувшиеся на глаза слезы.

Ну как ты, Жан? первым прервал я долгое молчание.

Ой, не спрашивай. Жить можно, грех жаловаться, но во что я превратил свое заведение?! Пара безголосых певичек, Борька-куплетист да кордебалет: пять кобыл, которыми детей пугать можно. Вот и вся труппа.

А чем живешь?

Так кордебалет еще и в номерах обслуживает. Здесь с этим просто и не накладно: раз в неделю вожу местного начальника полиции в кабак вот и все налоги.

Не дурно-с!

Ой, да ладно! Я слыхал, у ваших джигитов в «Шахрезаде» дела в гору идут. Ты-то всё с ними?

С ними, по три раза за вечер «Кунака» исполняю.

А как Лида, разбежались?

Нет, вместе живем.

Ой, завидую я тебе белой завистью, такую пани отхватил!

А ты с кем?

Не поверишь! С китаянкой живу! Ниной зовут, а впрочем, увидишь ее сам, все поймешь, цветочек, а не девушка!

Ладно, Жан, только мне на Стену сходить надо. Поможешь?

О чем речь! Но на кой она тебе? Или ты, как китайцы, мужскую силу решил на ней подзарядить? Так у Нины отец лекарь. Он тебя жень-шенями своими, ух...

Спасибо, Жан. Все у меня в порядке. Я просто посмотреть хочу. Мало ли когда еще придется.

Ну ты, батенька, тоску-то эту брось брось, я тебе говорю. А на Стену слазим. Завтра же и поедем. Да, ты на сколько к нам? Что на афише писать?

Я думаю, дней на пять. А пиши что обычно. Только, сам знаешь, теперь я в Пьеро не ряжусь: во фраке пою.

Да ты, дорогуша, хоть голый пой. На тебя завсегда переаншлаг. Ну давай! До вечера! Отдыхай, а я за тобой к семи заеду!...

Обрадованный визитом Жана, я пустился в бурный поток воспоминаний и сам не заметил, как заснул.

Проснулся я в седьмом часу и наскоро стал собираться, готовясь к концерту. Ровно в семь на пороге появился Жан, еще более обычного набриллиантиненный и надушенный.

Саша, ты представить себе не можешь, билетов нет, места нет, стулья из соседнего ресторана пришлось брать. Будут все. Княжну Таню помнишь? Ну та, что в «Казбеке» на Монмартре великому князю по физиономии съездила. Она тоже здесь. Узнала, что ты в Пекине, и раззвонила по всему городу. Это кошмар! Где взять еще стульев?

Всю дорогу Жан не унимался, непрерывно рассуждая, где взять стульев, лишь изредка прерываясь, чтобы дать указания водителю-китайцу.

Жан, где ты взял это авто?

Ой, Саша, авто это не проблема: пара билетов, и вопрос решен... Танихур, танихур... агош, а черт, он же по-французски ни бельмеса, налево, твою мать!

Водитель одобрительно кивнул головой и повернул налево.

Таула, таула, заверещал Жан, и автомобиль остановился у скромного заведения с огромной вывеской «Варшава».

О! Жан, с каких это пор ты стал патриотом?

Да, батенька, когда столько не видеть родины, начинаешь делать такие слюнтявые штучки. Варшава! Саша, ты помнишь, как весело было в Варшаве в двадцатом? Какой успех, овации, женщины, ты помнишь, Саша?!

Я помню, Жан!

Маленькое заведение с ностальгическим названием «Варшава» представляло собой двухэтажное строение. На втором этаже размещались семь крохотных комнаток. Видимо, с них и был основной доход. А на первом этаже миниатюрная сцена и с десяток столиков. Правда, в этот вечер их было тридцать, но и этого было мало. Многие просто сидели на стульях вдоль стен, а некоторые, кому не досталось и стульев, даже стояли.

Саша, Саша, ты видел?! Жан был вне себя от радости.

Пройдя через кухню, я вышел на низенькую сцену, и публика встала, встретив меня овациями. О, эта публика! Я не перепутаю ее ни с кем, эту эмигрантскую, колонистскую братию. Я видел эти усталые лица и воспаленные от слез глаза в Турции, Румынии, Польше, Германии, Франции, Палестине, Америке. Не изменились они и в Китае. Я люблю их. Ведь у меня, как и у них, всё в прошлом.

Концерт шел три часа. Меня не хотели отпускать. И после «Чужих городов» все встали, не в силах сдерживать слезы, и аплодировали стоя. Я порядком устал, но все же по обыкновению «пробежался» по публике. Кое-кого я знал еще с Константинополя, были и незнакомые мне люди. Память привычно оставила в себе черты их лиц и характерные манеры поведения, выдававшие высшее сословье. Сколько раз я писал отчет о своей публике, и не упомнишь! Интересно, был ли среди них мой связник, из-за которого я, собственно, и прибыл в Пекин.

Саша, дорогой мой, ты... спасибо тебе, братец... Жан рыдал, от слез его манерно уложенные усы стали топорщиться.

Будет тебе, Жан. Ты эдак все мои выступления просолишь!

Прости! Расчувствовался! Совсем, знаешь, ранимым стал. Бывает, вспомнишь... Э, да что там! Ой! Саша, забыл тебе представить. Это Нина.

Передо мной стояла маленькая «фарфоровая» куколка с огромными, черными, словно угольки, глазами и неестественно белым лицом, на котором чудесным образом умещались чувственные, нетипичные для китаянок алые губы и маленький точеный носик. Голову венчала модная прическа из блестящих, черных, как смоль, волос. Она открывала высокий лоб с тоненькими ниточками бровей. Нина весьма выдержанно поклонилась и своим звенящим голоском почти без акцента произнесла по-русски: «Очень мне приятно! Нина!»

Я взял ее руку в свою, чтобы поцеловать, и в этот момент мне показалось, что к моему затылку приставили ствол пистолета. Я поднял глаза, но это был лишь пронзительный, сверлящий взгляд Нины. Наши глаза встретились, и я понял, что это знакомство принесет мне немало проблем. Во всяком случае, чутье меня еще ни разу не подводило.

Поедемте ужинать! Жан, уже оправившись от горьких ностальгических воспоминаний, толкал меня и Нину к выходу.

Еще одна поездка в авто по узким, погруженным во тьму улочкам под неумолкающий щебет Жана, и мы прибыли в шикарный ресторан «Элефант». У его входа стояли две скульптуры, напоминающие слонов, и двенадцать миловидных китаянок в алых платьях, образовывая коридор до самого зала. По мере нашего прохода вдоль этого коридора девушки покорно склоняли головы, а последняя пара осыпала нас лепестками цветов.

Зал был огромен и вычурно богат. Официант повел нас в нишу с огромным круглым столом, и, пока Жан практически на пальцах делал заказ, я опять оказался один на один с Ниной. Но она уже не смотрела на меня, ее взор был устремлен в середину зала, где на усыпанном цветами полу танцовщица исполняла танец павлина.

Странно, чего я так испугался? Что за забытое ощущение испытал я? Услужливая память тут же выдала ответ. Бессарабия! Точно так же смотрела на меня белокурая красавица любовница генерала Поповича. Я даже вспомнил ее. К моему несчастью, эта бывшая эсерка когда-то готовилась вместе со мной! Позже я смутно припоминал, что на занятиях по взрывному делу присутствовали несколько барышень. Одной из них и была она. Если бы не помощь Центра, я бы не успел унести ноги. Но шум в прессе все-таки был: «Агент Советов в Румынии!» Ситуация, что и говорить, сложилась сволочная, и сейчас у меня тоже есть странное предчувствие. Хотя, может, я просто устал после выступления, или, может быть, это ожидание встречи со связным щекочет мои измотанные нервы.

К столу подбежал взбудораженный Жан. Сейчас, Сашенька, голуба моя, откушаем уточку по-пекински. Я графинчик «Смирнова» заказал. Знаешь, все-таки мне местная водка не идет. После этих змеиных да травяных настоек на баб тянет, спасу нет, ха-ха! А расслабления никакого. Так что мы, Сашенька, «Смирнова» сегодня примем.

Официант в алой рубахе с огромным бронзовым чайником, носик которого в виде тонкой трубочки торчал метра на два, услужливо поклонился и, отойдя на пару шагов от стола, манерно заложив одну руку за спину, взболтнул чайником и извлек из тоненького его носика длинную струю, налив до краев три наши пиалы чаем и не пролив ни единой капли мимо. Как из-под земли выросли еще официанты, и наш стол быстро заполнился различной снедью. Перед нами стояли салат из острых огурцов, баклажаны в соевом соусе, крохотные шарики жареной баранины с зеленью, свинина с ананасами, говядина струганая с красным перцем, рыбные шарики, соленый сыр, огромная чаша длиннозернистого белого риса. И в завершение всего повар с подносом, на котором лежала жареная утка, устроил нам шоу с ее виртуозной нарезкой. К утке подали полагающиеся пресные блины, тонко нарезанный соломкой жгучий лук и соус. А повар, раскланиваясь, понес варить утиные кости для похлебки.

Сашенька! Как тебе уточка, дорогой? Жан наполнял крохотные пиалки водкой. А знаешь, радость моя, я тут недавно, помилуй грешника, господи, крысятинки отведал. Вещь, доложу тебе, исключительная!.... Ну, за встречу!... Так вот, эта крыса специально выращивается. Особенная порода, жутко, брат, дорогая. Выращивают ее в клетке. Клетку меняют по мере того, как крыса растет, но так, чтобы она, бестия, не могла там и шевельнуться, чтобы жирела, значит, быстрее. А самое главное, прости меня Господи... Нет, давай еще по одной! А главное, что едят ее, изверги, живую. Прямо так нарезают и едят. Я было съел кусочек, а потом в глазенки ее посмотрел, а она плачет. Не пищит, не мечется, а плачет. Так меня, Саша, чуть не вывернуло. Давай еще по одной!

Я был рад этому застолью, хорошей водочке, бесконечной болтовне Жана. И от этого мои опасения насчет Нины куда-то улетучились. Обыкновенная смазливая китаянка. Жутко рада, что живет с иностранцем, а тут еще я приехал: «знаменитость» какая-то, вот и пялилась девчонка, а я и сдрейфил.

...Проснулся я в полдень от призывных стуков в дверь.

Саша, ты живой? Или с бабой? горланил Жан.

Живой, живой! я отпер дверь, и Жан, словно вихрь, влетел в комнату.

Ну, брат, даешь! Вчера замучил меня. Весь вечер: поехали на Стену, поехали на Стену, а сам спит! Живо собирайся авто внизу ждет!

Окончательно проснулся я уже в машине.

Жан, а мы вчера славно посидели! не без удовольствия заметил я.

Да уж, батенька, душевно вечерок скоротали!

Жан, а на Стену в какое место едем? Мне рекомендовали... там еще ресторанчик...

Туда и едем! Все иностранцы туда ездят: ступенек поменьше, а между тем самая высокая точка в окрестности. Вид, я тебе скажу, Саша! Впрочем, сам увидишь. И ресторан внизу, там и почефаним.

Я дремал, и время в дороге прошло незаметно.

Вот, батенька, вам и Стена. Дерзайте, а я пока насчет обеда распоряжусь. Черепашку как, осилим?

Жан, а ты...

Упаси Бог! Сам знаешь, я высоты боюсь, а ты давай, только недолго там!

Преудивительный все же человек Жан. Мне кажется, если бы не революция, он бы все одно скитался по свету в поисках счастья. Сколько всего мы пережили на чужбине! Да, все меньше, чем могли бы, останься мы на родине. Шутка сказать: революция, гражданская война, теперь вот Вторая Мировая, весь мир с ума сошел!

Ступеньки были весьма крутыми. После подъема я остановился передохнуть и посмотрел на часы. Трех еще не было, значит, связной еще должен ждать. Кого, интересно, пошлют? В шифровке сказали, что он знает меня в лицо. Пароля не дали, значит, я его тоже знаю. О Господи! На мгновение мне показалось, что вчерашнее веселье задурманило мне сознание: у бойницы, на одной из площадок, между маршами ступеней, стоял Миша. Воспоминания мгновенно перенесли меня в Москву, в Красный переулок: мы были друзьями я, Миша и покойная сестра моя Наденька.

Что остолбенел, Саша? Ты не рухни со ступенек-то: высоко!

Миша, ты как здесь?

По твою душу. Не суетись, я сам сказал, чтобы пароль не давали. Так вернее, а то пока доберешься, черт знает, к кому в лапы попадешь. Сейчас в Китае шпионов больше, чем в Европе: все война и японцы, будь они не ладны.

Миша, ты давно из первопрестольной?

Полгода как. Кружным путем до тебя добирался...

Что же будет, Миша, как же...

Всё уже, чего думать-то: наша победа, наша. Было туго, очень скверно, Саша, очень скверно все было... Но бог милостив к России: сломали мы хребет гадам, всё! Считай, еще год, ну от силы два, и в Берлине победу отметим.

Слава Богу! А то, ты ведь знаешь, я с самой Америки без связи. Но я знал, и все знали, что Россия выстоит!

Ну будет, будет, не раскисай! Обнять тебя я все одно не смогу: народу вокруг много. А ты меня тоже до слез доведешь.

Миша, а как там наши?

Да по-разному. Тут чистки были, а у нас, сам знаешь, найдут одну паршивую овцу, а в расход все стадо. Но сейчас уже все нормально, хозяин себя верными людьми окружил. Сейчас нормально... А главное, народ в него верит, как в Бога.

И не говори. В Палестине к гробу Господнему ходил, в гости в Иерусалиме к русским зашел, так у них в одном углу икона, а в другом портрет Сталина.

Сталин это сила. Он про тебя знает. Более того, дал добро на твое возвращение. Пиши письмо с просьбой гражданство предоставить: в посольстве все в курсе.

Бог услышал мои молитвы.

Миша, а Лида как же?

А что Лида? Пусть сидит в Шанхае, с Японией воевать начнем радистка пригодится.

Миша, у нас с ней ребеночек будет.

Ой, блин, вот вы как маленькие, ей-богу! Может, еще полрусской колонии в Москву повезешь?

А сколько их осталось-то? Федя вон, так мечтал вернуться, говорил, пусть хоть в «Кресты», лишь бы в Россию...

Ладно, не жалоби, женись, черт с тобой. И как супруги просите гражданство. В Москве поселитесь в доме Бахрушина. При школе будешь. Ты столько по заграницам поездил, пора и опыт передавать.

Смешно! Двадцать пять лет, как уехал, а явки старые! Помнишь, нас же с тобой тоже в Козицком готовили.

Как забыть! Но тебе Бог талант дал. По всему миру ты, как лакмусовая бумажка, эмигрантов проявляешь. Генерала Слащева вон как тогда искали, а ты с ним запросто. И вообще, у тебя знакомства дай Бог каждому, не говоря уже о наших: все короли европейские, шейхи, Морганы, Ротшильды все на твои песни западают. Одно я тебе, Сашка, простить не могу: как ты мог тогда Надю на кокаин посадить? Я ведь любил ее!

Не надо, Миша, больно! Не терзай сердце.

Прощаться давай. Тебя, поди, Жан заждался. Ты с ним осторожнее: у его Нины отец, если, конечно, он ей отец, резидент японской разведки. Жан-то, естественно, не при делах, олух царя небесного, но все же поглядывай.

Прощай, Миша, свидимся ли?

Не знаю, врать не буду. Москве поклонись, как вернешься. Прощай! Не поминай лихом.

Я спустился вниз, где меня уже ждал Жан с накрытым столом и свежими сплетнями о пекинских эмигрантах. Через два дня я уехал в Шанхай. Жан долго уговаривал меня остаться еще на неделю и плакал горючими слезами. Я не думал, что еще увижу его, но известие о его смерти, заставшее нас с Лидой уже в Москве, потрясло меня. Когда Нину брали она действительно была японской разведчицей, она сделала себе харакири на глазах у Жана, и у него не выдержало сердце. Глупая смерть.

А мы с Лидой и Марианной живем в Москве и ждем прибавления семейства. Что сказать: я счастлив!

Екатеринбург



©   "Русская мысль", Париж,
с N 4424, 26 сентября 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...