Фельетон

 

О, философия жизни

Жизнь это темный коридор. Темный он впереди, а позади становится посветлее.

Почему-то видно, где прошел, а вот куда идешь обычно не видно ни хрена.

Поэтому Коропкин не любил идти вперед. Он любил сидеть, обернувшись назад. Там была фигуративная картина и известность, а впереди было все абстрактное, смутное и неизвестность.

При этом Коропкин глубоко уважал людей, которые могли видеть впереди приятные перспективы и удобные конструкции. Вот же, думал он, есть такие люди, впередсмотрящие.

Если кто-то вел его вперед уверенно, то Коропкин был согласен, а вот самому куда-то идти? извините. Ибо мир полон опасностей, подстерегающих путника на пути. Так, во всяком случае, ощущал Коропкин. В этом, в отсутствии бытового авантюризма, может быть, сказывалась его глубинная крестьянская натура.

Вот Рене, французский крестьянин, за пределы Франции никуда за 77 лет не выезжал и не хотел. Они с Мадлен даже похерили предложение детей поехать в Венецию за их счет.

И на автомобиле Коропкин (в отличие от сына Рене Фредерика) любил ездить по известным дорогам, а неизвестные дороги недолюбливал.

Но ведь притупляется бдительность на известных маршрутах, говорил Фредерик.

Это у кого как, говорил Коропкин. У меня на неизвестных маршрутах одна нервозность, а когда нервозность, то какая же бдительность? Бдительность вытесняется, потому что все внимание отвлекается на заботу о правильности направления. И, наоборот, когда на знакомом маршруте возникает чуть какое-то новое, неизвестное обстоятельство, как бдительность немедленно включается. Я люблю дороги наезженные, по которым сто раз ездил.

Это как так? опять не понял Фредерик.

Когда я знаю дорогу, то я знаю, чего где можно ждать. Например, там-то я могу ожидать, что появится трактор. Тут, у Вевротта, трактор будет полевой обычный, а там, у Шабли, виноградарский широкий, с высоким клиренсом. Тут может появиться и комбайн, а за Шатийоном уже вряд ли. Я представляю, где зверь с высокой вероятностью может выскочить, а где вряд ли выскочит. Где перепада уровней шоссе можно ожидать в связи с ремонтом дороги, а где можно ожидать еще чего-то. Есть деревни, где можно ехать 80-100 км/ч, а есть такие, где надо на второй скорости делать крутой поворот в 90* на скорости в 30. Наконец, я знаю, стоит ли пытаться обгонять машину, которая едет впереди меня со скоростью 80 км/ч за городом (то есть с не устраивающей меня скоростью), а если стоит, то я знаю, когда представится такая возможность. Последний раз я это делал после Шатийона-на-Сене. Я знал, что сразу по выезде из Шатийона первые два-три километра виражей с непрерывной белой полосой посередине дороги не дают возможности обогнать. Поэтому был спокоен и следовал в некотором отдалении от белого «Пежо-405». А потом, когда вышли на перегон, тут я дал газу и обогнал. Или в другой раз, в другую сторону от Шатийона, в парижскую, на выезде из него, впереди вдруг возник (как это бывает) грузовик. Я понял, что пять-семь километров надо будет за ним следовать, тем более что за ним ехал впритык еще «Рено-21» (а ехать впритык означает, что человек тоже хочет обогнать). Ну, там были виражи, белые полосы и подъемы. На одном из подъемов я мог бы обогнать грузовик, но между мной и ним был еще этот «Рено». Притом надо иметь в виду, что грузовик этот не просто поднимался в горку, а спустился с горы и по инерции довольно бойко поднимался эти метров 400. Даже если он ехал 72 км/ч, это 20 метров в секунду, а значит, 400 метров он проехал за 20 секунд. Словом, не больно-то за эти 20 секунд обгонишь длинный большегрузный автомобиль с «Рено-21» впридачу. Поэтому я был спокоен и знал, что обгоню их через два километра. Что и произошло.

Впрочем, мы наверное слишком углубились в подробности практического автомобилевождения. Если уж говорить об автомобилевождении, то надо в более общем плане. Коропкину иногда приходилось поучать молодежь насчет этого дела. Сидя однажды с Максимкой в машине и видя, что парень гонит 190 километров в час, Коропкин поежился и сказал (вспомнив детское словцо, из 60-х годов) Максимке: «Автомобиль, Максим, надо водить бздиловато. Водитель как сапер: ошибаться нельзя. Это на велосипеде можно задеть посторонний предмет, можно во что-то даже иногда врезаться, свалиться, а в автомобиле надо иметь определенную маржу безопасности. Как говорит мой друг еврей Михаил Аронович Новиков, надо иметь ефрейторскую маржу». «Это точно, Анатолий», ответил Максим, но продолжал ехать с прежней скоростью.

А скажи мне, Максим, чего ты больше боишься: жизни или смерти? спросил его в другой раз и в другой обстановке Коропкин.

Это как, Анатолий? не понял Максим.

Что как? Чего ты больше боишься жить или умереть?

А вы, Анатолий?

Я с детства всегда боялся жить, а умереть, в общем, как-то не боялся. Я боялся только мучительной смерти как раз в силу того, что, пока момент смерти не наступил, жизнь продолжается, но в очень страшном виде.

А почему говорите в прошедшем времени? спросил Максим.

Ну, когда дети появляются, это привязывает к жизни.

А вообще смерти не боитесь? Ну там на старости лет? спросил Максимка.

А чего ее бояться? Я же христианин. Правда, один художник, Валентин Серов, говорил примерно так: смерти я вообще не боюсь, но как подступает, так очень делается очень даже страшно.

Это у него болезнь была такая грудная жаба, сказал присутствовавший при разговоре Расторгуев. При ее обострении у человека вырабатываются специальные гормоны, влияющие на его психическое состояние самым беспощадным образом, и даже такой железный человек, как Серов, подвергался животному страху смерти.

А, сказал Коропкин. А между прочим через пару лет мы с Расторгуевым подойдем к возрасту, в котором Серов уже был на том свете.

Веселые что-то у нас сегодня разговоры, сказал Расторгуев.

Средней веселости, сказал Коропкин. Как и подобает философским беседам на тему философии жизни.

АНАТОЛИЙ КОПЕЙКИН


Париж



©   "Русская мысль", Париж,
N 4425, 03 октября 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...