ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Иван Шмелев:
«Я рвусь прильнуть
к измученной душе русской...»

Мысли о литературе

Да, мой путь писательства нелегок был и в России, и я проторил его и одолел. В эмигр<Щации> он был куда тяжелей, подчас невыносимым, и я... с Божией помощью, творил, нес, обжигая сердце, данный мне светоч... и посильно светил и себе, и людям. Благодарю Тя, Господи, за все, за все!

Итак: скажите болтунам, что Шмелев не нанимался и не наймется, ни-когда.

Русская словесность никогда не поднимала ни обуха, ни ножа... А я писатель русский.

<ЩО вере.> Это наше, родовое шмелевское, от прабабки Устиньи. Я слабей всех в эт<Щом> отношении, колебавшийся столько раз! Нашел ли я Господа? Не знаю... хочу найти... мало во мне духовной силы.

<ЩО «Рождестве в Москве».> Нет дьявол испепелил его... и мы, мы попустили это, мы, мы... отдали святое в попрание. Теперь звезды светят пустому месту, и все же.. оне поют... кто может слышать. Но... придет время...

«Острого» не издавайте пришьют. Мы не свободны. Тут не США. Не мешаюсь и в церковное неустройство.

Хочу писать. Это важно. Хочу выпрямить жизнь и стать ближе к Церкви, более православным. Недостоин я милости Божией.

Буд<Щущая> Россия должна жить стоять на высоте духовной, на любви и братстве.

<ЩО «Куликовом поле».> Трудная вещь, с душевн<Щым> риском, ибо Святого касается.

Страшен Париж, душу придавил после отсвета России.

Я не старовер, но тут... В новой орфографии я не нахожу удовлетворения всем звукам и оттенкам родного языка. Я не мог бы писать.

Я рвусь прильнуть к измученной душе русской и буду добиваться разрешения <Щнемецких властей> посетить лагеря <Щсоветских пленных солдат> читать им «Богомолье». Это мой ключ, и он отомкнет все сердца и покажет истинный лик Руси забывшим Ее или не знавшим.

Я не обольщаюсь: я счастлив, что суждено мне было выполнить заветное, и я посильно его исполнил. Без Божией Помощи не смог бы, как и «Куликово поле».

Наша великая литература дала чудесные образцы волевых женщин, девушек русских... куда больше и ярче, чем волевых мужчин. Правда, многие из этих «волевых» и чудесных сломали свою жизнь!.. Почти уверен, что Чехов шел от Аглаи <ЩЕпанчиной, героини романа Достоевского «Идиот»>, дав свою «Мисюсь», эскизно, конечно... но он сумел увлечь читателей... какие возможности в Мисюсь... «Мисюсь, где ты?..» О, в этой его «Мисюсь» вся русская чудесная душа... пусть лишь «набросок»... но больно ее утратить, как утратил «пейзажист»... Ни Д<Щостоевско>му, ни Ч<Щехо>ву не суждено б<Щыло> завершить. Чех<Щов>, конечно, и не задавался, но толчок в нем от Аглаи...

На многое у меня открылись глаза... опыт дан мне и испытания: они раскрыли шире мои глаза... Как, где скажу я о сем, и скажу ли?.. Я много сказал; но еще чую не до-сказал всего... «Пути Неб<Щесные> это почти завершение, но тут я связан законами искусства, я сказываю пытаюсь говорить обра-за-ми! Я чувствую, что я обязан сказать и прямо! но просто, душой открытой, душой свободной... о «самом главном». Я не проповедник, не учу, не смею учить... я только писатель, сознающий, как должен закончить свой путь русский писатель. И чем. М<Щожет> б<Щыть>, и не суждено мне... но я должен пытаться и уповать.

Крым, священная великая могила, освобожден из-под страшной, нечеловеческой власти... Крым взят... отнят у тех, кто всю Россию отнял обманно у русского народа... всю Россию и все дорогое в ней! Все наше извечное, исконное, все духовно и исторически ценное стирает, изничтожает... Не у России взят Крым... у палачей России! Все это временное, Крым снова вернет Россия, как не раз возвращала отторгнутые у нея части. Какой было бы радостью, если бы Крым был отнят у большевиков Белой Армией... но у немцев он не останется!.. Но главное свершилось: Крым уже не во власти богоборцев и осквернителей всего святого...

<ЩО смерти Льва Толстого.> Как я страдал и плакал в начале ноября 1910 г. ... каким осиротевшим почувствовал себя... знал, все знал, что неизбежно будет это страшное горе... и вот, помню, смотрите! когда я заканчивал переписку на рем<Щингтоне> «Челов<Щека> из ресторана», последнюю страницу... пришел славный человек-друг, учитель математики, сказал, вдруг сказал... я так и упал головой на «буквы»... Боже мой, какая вдруг пустота разверзлась! Была мировая совесть... высокий авторитет... и было покойно: есть он, нестрашно жить... следит... сдерживает... грозится... держит. И никого теперь нет.

Нет, я не могу писать, чего не рождает душа и сердце, а мне надо закончить то, что «само вызвалось», так всегда со мной. Не нужно мне никаких похвал, никакой прессы. Я пишу только в полной свободе и для родного, что велит внутреннее мое.

Я знаю, что если бы восстановилась Россия, мои книги пусть только часть их стали бы давать хороший доход: «Лето Господне», «Богомолье»... назову пока только их, стали уже для многих-многих своими, настольными, подручными, как пишут мне и уже давно совсюду.

Думаю, что откройся наша Россия, я, м<Щожет> б<Щыть>, буду своим писателем всенародным. Сужу по массе писем новых читателей... Откройся Россия я стал бы обеспеченным писателем, вижу по многим соображениям. Две-три книги уже вросли крепко в историю литературы.

Знаю: Россия придет срок! меня оправит, Россия меня примет, память обо мне и мой труд во-Имя Ея.


Публикация
ВСЕВОЛОДА САХАРОВА


Москва



©   "Русская мысль", Париж,
N 4428, 24 октября 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...