ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

«Вот это моя жизнь, я ее прожила»

Рассказывает Мария Трофимовна Степаненко

У меня из окна церкву [Свято-Никольский монастырь] видно; так я, когда ложусь, становлюсь на коленки и прошу эту церкву, чтоб Господь мне силы дал на ногах задержаться, чтоб я в койке не свалилась вот это мое сегодня главное желание.

Я 38 лет на заводе проработала, на почетных досках висела и премии получала, всегда выполнение имела большое, а теперь вот не могу ходить. Но что поделаешь? Ничего не поделаешь...

Я с людями, я людей вижу. Вы думаете, я почему этот телевизор смотрю, думаете, это такое удовольствие для меня? Я с людями, я людей вижу кто хорошо, кто плохо делает; я это все в себе принимаю это моя теперь такая жизня подошла. А что поделаешь? Я включаю только кино, я в этом кино разбираю, кто хорошо живет и почему, а кто как попало.

Вот поставлю стульчик, навалюсь головой на тумбочку, подушечку подложу это мое любимое место, я всех людей пересмотрю и всем только хорошего желаю, чтоб они были только счастливы, вот в этом теперь моя жизня.

На заводе столько отработала, двух внуков вынянчила. Мне их как привезут с больницы, на руки положат, и пока я их за ручки не отведу в школу они всё со мной. Так я им всё доказываю: «Смотрите, чтоб вы были разумные». И, слава тебе Господи, не обижуся, учителя вышли, да и не плохие.

Я сама безграмотная, я азбуки не знаю, а песни церковные, молитвы знаю. Мы собирались здесь, молодки, в этом доме, пели. Да так пели, что из поссовета пришли двое, мужчина и женщина. А мы испугались, да и крепко испугались. А они отупели у порога, а потом мужчина и говорит: «Что ж вы замолчали, давайте, пойте». «А вы нас ругать не будете?» «Зачем ругать, будем, говорит, с удовольствием слушать». Мы как запели, так у него по щекам слезы побежали как град. Мы друг на дружку глянули и поняли каждая в себе, что у него сердце к этому лежит.

Что это за «враги народа», интересно? Вот так я смолоду и жила. А потом у меня мужика не знаю, что он плохого сделал, забрали. Где его сказнили? В какие только розыски я не подавала! Похоронку прислали. Вызывают меня в милицию, сидит там такой представительный, в погонах, ну и мне начитывает, что муж ваш живой, уже расконвоирован, только нет у него права выезда. А я так голову повесила, слышу, что неправду говорит. Он спрашивает: «Вы меня слышите?» «Слышать-то слышу, отвечаю, только слышу, что вы мне неправду говорите». Он аж на стуле подпрыгнул, не знаю, что его так встряхнуло. «Как неправду?! Как неправду?!» Я подхожу, кладу ему на стол похоронку: «Вот похоронка, мне вручено, и я не знаю, кому теперь верить». Он мне больше ничего не смог сказать, я его больше ни о чем и не спрашивала.

За что их сказнили? Они же ничего не сделали они были работники хорошие, они землю любили. А их признали какими-то «врагами народа». Что это за «враги народа», интересно?

Вот так и прожила уже 91-й год. На заводе меня никогда не ругали, только девчата-станочницы склоняли за то, что у меня большое выполнение 170 процентов. Я была счастлива, что у меня на это хватало сил. Мне не проценты были нужны, а жизнь деньги были нужны. Девчата шушукаются, я им говорю: «Мне ваша слава не нужна, мне, говорю, прожить надо, чтоб не умирала с голоду».

Из-за этих процентов все ошеломились, потому что, если я в неделю много напилю, уже норму прибавляют: значит, можно больше вырезать. А я старалась, чтоб у меня деньги были. Ихние дети идут в школу бесплатно, а мое дитё до седьмого класса доучилось, и начала за его платить.

Вот я и прожила так, и слава тебе Господи! Только сынка рано похоронила, бедняжка, сердце, видно, надорвал, сколько ему пришлось пережить.

Однажды собирался в школу и забыл рубашку надеть. Я его поднимала засколько, чтоб самой на работу поспеть! А учительница его к доске поставила, пуговки на жакеточке расстегнула: «Посмотрите, говорит, на сына "врага народа"». Где ж тут здоровое сердце будет? Как жизнь проходила, как на нас люди смотрели... А что поделаешь? А там одна девчоночка, разумных, видно, родителей, встала и говорит: «Вы, Александра Ивановна, пуговки ему не расстегайте, а вы у него спросите, он поел сегодня или пришел голодный?» Как взбунтовались все дети, шум подняли. Директор пришел: «Что такое?» «Александра Ивановна сказала, что сын "врага народа"». Тут, конечно, учительнице склонили хорошо, директор говорит: «Вы не имеете права так говорить».

Теперь я всех святых прошу и кланяюсь: в моей семье воров и пьяниц нет, в моей семье дети как люди, я за них не переживаю, что они там где-то кого-то обманули, обокрали, кому-то что-то плохое сделали, мы не боимся, они у нас справедливые.

Мне было десять лет я уже по два гектара земли выпахивала на четырех конях; если отец посеял пшеницу, я еще борону цепляю с конем. Это представляете себе: пять коней и еще борона сзади идет?! И попала вот в ссылку с 30-го года, это вся жизнь, считай, прошла в ссылке.

Это ведь надо, в таком труде, и девяносто лет прожить? А вот и прожила, и слава тебе Господи.

Господь мне сноху послал, она меня не обижает, она ко мне как к родной матери относится. А вот сынок умер тут уж насчет Феди такая тягость.

Пошел экзамены в институт сдавать, его не допустили, потому что сын «врага народа». Там, видать, добрая душа в комиссии оказалась, говорит: «Если отец виноват, значит, его отправили куда нужно. А дитё разве должно страдать за него?» И его допустили. Он все правильно ответил, они его приняли. Не знаю, как у него получилось, выучился на юриста сердце свое и исстравил. Вот он, бедняжка, намучился, поэтому и сердце долго не выдержало. Говорят: кто живет радуется, а у нас всю жизнь слезы были.

Самое главное быть с душой. У всех по-разному жизнь складывается, самое главное это быть человеком, не обидеть, не ненавидеть того, кто рядом с тобой, быть с душой.

Когда нас сюда привезли, тут была только одна улица рыбаки жили, дальше тайга. И вот нас привезли, в этой тайге как кули сбросили с баржи. Ни магазина, ни пекарни... Муж туда прошел, сюда, говорит: «Рви осоку, плети веревку». Я давай крутить эту веревку. Он один куст склонил, другой, привязал их, зашел сзаду, наклонил тот куст, привязал. «Теперь, говорит, давай травы рвать на постель, на подушку... Вот тебе и прекрасный дом, вот и можно жить». Так вы представляете, как мы жили?! А что поделаешь? Ничего не поделаешь...

Мы никого не убили, не обругали, не обокрали вот вы знаете, я все время вопрос задаю: для кого все это было нужно, такое мучение людям создать? Сколько ни спрашиваю, никто не мог ответить.

А я труженица была с десяти лет. Солнце еще не взойдет, мы лошадей запрягем, и солнце закатится только выпрягаем. Так это кто пахал, он меня сразу поймет.

И я как лошадей выпрягу, дай Бог их попутать. Только попутала и сама в стог сена, там у меня така нора была, и я в этом стогу зароюся. Отец скажет: «Ну ты где там? Иди ужинать... Ой, Боже ж ты мой, да что ты не хочешь? Когда ты ела?» Я на себя сено тяну, чтоб отец меня не достал. Слава тебе Господи, я сейчас всем святым кланяюсь, что така трудная жизнь была, и я ее прожила, и 91-й год мне, уже бы, кажется, лишнее, а я все живу.

У меня все горе, что у меня мужа так испохабили, и такой был парень хороший, добрый душой, такой был сознательный нет, кому-то помешал, раз забрали.

Приехал из города начальник, говорит: «Вы в кустах не прозимуете, не прожить вам, а беритесь-ка за работу, корчуйте и стройте себе дома». Но дома какие? Бараки.

Стали корчевать. Женщины ямки копают, мужчины столбы ставят, потом их обшивают. И вы знаете, сколько мы сделали за лето? Шестьдесят бараков. А когда хватились заселять уже снег пошел. Сначала расселяли по две семьи, все бараки заселили, а народу и не убавилось. Так стали заселять по пять семей. Я вот в этой комнате сейчас одна живу [3х5 метров], а в тридцатом году мы семнадцать человек в такой же жили. Коек не было сверху делали полати. Слева козлины, справа козлины, доски настлали, сена навязали, на эти доски положили вот так и жили. Трудно было. Очень трудно. Я только все говорю: «Матерь Божья, Пресвятая Скорбящая Богородица, как я благодарна, что ты нас еще в живых оставила, что мы такое мучение прошли и выжили, а я еще до 90 лет дожила».

Нас с Ново-Ильинки, с Алтайского края, выслали. Когда высылали, там одна сказала: «Мы вас туда сошлем, где белые медведи, они вас съедят». Я уже когда двадцать лет в Могочине прожила, нас с комендатуры сняли, имела право в свою деревню вернуться. А что? Мы тогда уже и здесь стали хорошо жить деньги нам плотят и товар забрасывают. Женщины и юбки, и платья понашили мы столько товару хорошего понабрали. Я, перед тем как на родину ехать, платье себе сшила, товар дорогой взяла, ботиночки купила. Приехала домой и не знаю, где кто живет все переменялось, колхозы стали. А которая медведям хотела нас скормить, встретилась мне, говорит: «Ой, это ты, Маруся?» «Как видишь, ведмеди не одолели». А мы как начали деревья выкорчевывать да костры жечь, так ведмеди от нас без задних ног бежали. «И слава Богу, говорю, что выслали, а то осталась здесь, пошла бы в колхоз работать, вы бы меня всяко критиковали, а мы там жили спокойно, люди там хорошие, не то что здесь».

Вот это моя жизнь, я ее прожила. А теперь, Бог его знает, как дальше буду жить только бы в койку не завалиться, это моя первейшая просьба ко всем святым.

Записал АНДРЕЙ СОТНИКОВ


Могочино Томск



©   "Русская мысль", Париж,
N 4428, 24 октября 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...