ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Виктор Астафьев:
«Надо не героическую войну показывать, а пугать ею ведь война отвратительна!»

К первой годовщине со дня смерти писателя одно из его последних интервью

Виктор Астафьев Неосознанно в детстве, в Игарке. Как человек долго унижаемый, я был всегда в себе не уверен и писателем себя почувствовал, пожалуй, только на Высших литературных курсах, в 1961 году.

Жалею. Жалею, что не знаю иностранных языков, не получил настоящего образования. Я бы учился хорошо! Писателю надо обязательно знать два-три языка. Ощущение своей неполноценности, безграмотности оно остается. Я страшно завидую молодым, которые имеют возможность учиться. Другое дело, что некоторые из них перегружены поверхностными знаниями... А мне приходится всю жизнь добирать самообразованием. Я до сих пор учусь на писателя. Я многого так и не выразил из того, что кипело, бурлило во мне...

Да, ибо знаю, каков хлеб молодых литераторов. Если он берется за литературный труд, значит, он должен, во-первых, писать, во-вторых, обеспечивать себя материально, в-третьих, обязательно издаваться. Если хотя бы один из этих механизмов не срабатывает, они не живут, а прозябают. Они ко мне постоянно обращаются, но я не могу им помочь.

Мне повезло, я выплыл, а сколько сгинуло в безвестности, спилось, опустилось, покончило жизнь самоубийством. У меня с самого начала был хороший критик, который меня поддерживал, после него на мои произведения стали обращать внимание и другие критики. Потом уже я себя обрел, сделал публикацию одной книги, другой и пошло-поехало.

Поэтому я всегда стараюсь отговаривать молодых литераторов, насколько это мне дано, потом спасибо скажут. А те, кому положено нести писательский крест, на тех никакие уговоры не подействуют, чьи бы уста их ни произносили.

Написал три повести о войне: «Так хочется жить», «Обертон», «Веселый солдат». Эти повести исчерпали ту тему, которую я намечал развить в романе «Прокляты и убиты». Так что роман продолжать не буду. Но, пожалуй, самое важное из сделанного за последние годы это пятнадцатитомное собрание сочинений. Главное сам все прокомментировал, теперь хоть не будут врать.

Жизнь, проживаемая человеком, и есть его опыт. Но самый тяжелый опыт это война. И надо постоянно напоминать о ней людям, чтобы не забывали. Надо не героическую войну показывать, а пугать ею ведь война отвратительна! Самое страшное привычка к смерти. Человек должен постоянно помнить о смерти, приуготавливаться к ней, но ни в коем случае нельзя к ней привыкать. А вообще лучше и не думать, и не писать, и не говорить о смерти... Пастернак говорил Евгению Евтушенко: «Вы, молодой человек, напрасно балуетесь со словом "смерть" есть вещи, которых всуе касаться нельзя».

Войну я начал показывать еще в «Пастухе и пастушке». С нее, почитай, я и начался, как писатель, правда, поздно, почти в 50 лет. Я вообще начал поздно писать в тридцать лет. Несколько лет ходил в провинциальных писателях. С «Пастушкой» я все журналы и издательства прошел, нигде не хотели печатать. Только в «Нашем современнике» напечатали, да и то в покореженном виде. Все говорили: «Страшно. Как можно это печатать?» Но разве может такой критерий быть в литературе?! Ведь я ничего не выдумываю. Я все помню. Память, она действительно милосердна.

Обычная жизнь многое стирает. Война мне лет десять снилась, потом перестала. Но в подсознании-то все осталось. И когда садишься писать, ты с подсознанием выходишь на связь с этим своим вторым «я», которое и есть бессмертная душа. Оно все про тебя знает, все понимает. Ты в жизни от него прячешься, но когда садишься за стол пишешь им, из него. Больше неоткуда.

Прежде всего здесь «виноваты» мама, семья и природа. Недавно меня смотрел молодой доктор, какими-то аппаратами просматривал. Что ни спрашивает все больное. Я говорю: «Селезенка-то хоть здоровая? Буду жить на селезенке!» Он говорит: «Нет. Но у вас очень большой заряд жизненных сил, на нем только и живете»... Мама моя погибла в 29 лет. Я не загадывал больше 50 лет прожить. Думаю, что я доживаю мамин век.

Опорой жизни для меня всегда была и есть сибирская природа. Она, как и человек, борется, страдает от ран, нанесенных ее сущности, ее гордости. Природа, как и творчество, может подарить состояние, мгновение, когда ты задыхаешься от счастья...

Пишу же сегодня на одной злости больше неоткуда брать силы.

Я думаю, что если бы русские люди жили согласно своим возможностям, своему таланту, не топтали бы друг друга, они бы и были теми самыми русскими, которых я хотел бы видеть.

Прежде всего, моя Марья (Мария Семеновна Астафьева жена Виктора Петровича. А.С.). Вот уже 55 лет живем и не устали друг от друга, все наговориться не можем. Из хороших собеседников вспоминается Ирина Александровна Антонова директор Пушкинского музея. Люблю беседовать с композитором Георгием Свиридовым. Вот если современные барахольщики, только попросишь, сразу хватаются за гитары и трынды-брынды, то Свиридов нам ни разу не играл. Я однажды все-таки попросил его, но он ответил: «Это надо ехать на дачу, чтобы был мой рояль, чтоб я сел, сосредоточился...» Понимаете? Это еще был один урок того, как профессионал должен относиться к своей работе.

Еще меня в этом отношении поразил Хворостовский, он был у меня в деревне. На следующий день он должен был давать концерт. Что-то мы там сунулись к нему с просьбой спеть а он, оказывается, перед концертом сутки не разговаривает, бережет голосовые связки. Это и есть профессиональное отношение к своему делу. То, чего сейчас нам так не хватает.

Пушкин для меня как воздух, которым дышишь. А Гоголь у нас до сих пор не прочитан как следует. Грядущие за нами откроют его по-настоящему. Гоголь это бездна! Вчера наткнулся у него в «Ночи перед Рождеством» на поразительную строчку, где летит Викула, а навстречу метла, «на которой, видно, только съездила куда нужно ведьма»... Или в «Мертвых душах»: «...взлетел петух с расклеванной до мозгу головой по причине волокитства»... Это же бесовство. Тут просто руками разводишь. Такое изощренное мастерство ошеломляет. Это уникум!

Слишком тихий, интеллигентный. Чехов не мой писатель. Я люблю ярких, броских, люблю бесовщину. Чехова легко переводить, Пушкина трудно, Лескова еще труднее... Гоголя почти невозможно перевести!

Да, лет шесть назад в Швейцарии был на кладбище в Монтрё, где он похоронен. Очень талантливый писатель. Я долго не решался читать его «Лолиту», а когда начал, подумал: «Ну и загнал же ты себя в ловушку». Но во второй части романа Набоков из этой ловушки с честью вышел. Но Набоков тоже не мой писатель, чужой мне своим эстетством, всем строем речи.

Неблагодарность самый тяжкий грех перед Богом. За каждый прожитый день надо Бога благодарить. Заболел слава Богу. Дожил до утра слава Богу. А уж до весны тем более слава Богу! Это мы, поганцы, похерили мир, а сам мир не виноват, мир прекрасен. Если тебе хочется бегать со знаменем бегай, только не вовлекай в это людей. Хочешь читай книги, уди рыбу, шишку бей... Что проклинать-то, что власть не та? Власть такая, как ты. У Киплинга есть прекрасная строчка: «Наполни смыслом каждое мгновенье» так и надо жить. А старость обычное дело, чего ее бояться.

Зимой 1939 г. в Игарке я нашел на полу в кинотеатре рубль и пошел смотреть фильм «Большой вальс».

Когда умерли мои дочери.

Хорошо, что не бездельничал, что много работал. Из безграмотного мужика сумел продвинуться, занял свое место в литературе, место, которое считаю своим. Жизнь прожил не зря. У меня замечательная жена, которая не требует от меня больше, чем я есть. У меня есть мои читатели знаю по письмам, телефонным звонкам... Кстати, из благополучной жизни литература не рождается. А в России всегда хватало и страданий, и мук. И в этом смысле есть надежда, что сегодняшнее время еще одарит нас крупными писателями. Нужно только подождать, не все сразу.

Беседовал АНДРЕЙ СОТНИКОВ


Красноярск Москва



©   "Русская мысль", Париж,
N 4429, 31 октября 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...