МИР ИСКУССТВА

 

Возрожденная гофманиана

С Михаилом Шемякиным беседует наш корреспондент Елена Якунина

Шемякин По просьбе Валерия Гергиева, художественного руководителя Мариинского театра, я работал над моей любимой оперой Прокофьева «Любовь к трем апельсинам». Как и все дирижеры, Валерий всегда отдавал предпочтение жанру оперы и фактически впервые обратился к балету, взявшись за «Щелкунчика». Он решил восстановить подлинную партитуру Чайковского (из-за капризов балерин дирижеры вынуждены были снижать темп до предела). Когда я впервые услышал исполнение Гергиева, (лучшее из 80 существующих), я не узнал сочинения, передо мной предстала настоящая драматическая симфония.

А началось все как-то на рассвете, когда я случайно включил телевизор и увидел довольно скучную голливудскую постановку, в которой роль Щелкунчика исполнял Колкин (если помните нашумевший фильм с его участием «Один дома»). Через пятнадцать минут, не в силах смотреть дальше, я выключил телевизор с мыслью о том, какое счастье не участвовать в постановке этого балета. Буквально через два часа меня будит жена из Лондона звонит Гергиев: «Понимаю, что сейчас ты на меня закричишь. Откладывай "Три апельсина" и берись за "Щелкунчика". Ты вырос в Германии, знаешь, любишь и, главное, чувствуешь Гофмана. Ты должен перевести эту постановку из состояния детского утренника, на который возят детей в каникулы, во взрослый спектакль-балет, который можно будет показывать в любое время года». Вот такое известие свалилось на меня в 9 часов утра.

Да, я воспитывался на немецких романтиках, из которых Гофман самый любимый. С юных лет я иллюстрировал его произведения. Валерий хорошо знал мои работы и оказался прав, заявив: «Ты, сам того не сознавая, вот уже лет тридцать работаешь над темой "Щелкунчика"». Действительно, многие мои старые эскизы архитектурных сооружений и костюмов пригодились для постановки нового балета. Меня заинтриговала неограниченная свобода и особенно тот феномен, когда спектакль от начала до конца нарисован одним человеком. К тому же я переписал либретто. Если вы заметили, на афише значится «Петипа в обработке Шемякина». Дело в том, что Петипа, не зная немецкого языка, пользовался переводом Дюма, эскизы Шемякинакоторый вольно изложил сказку. Нужно было вернуться к первоисточнику.

Гергиев выдвинул свое условие: как можно меньше традиционной новогодней елки с шариками. Поэтому она у меня в виде эдакого друида стоит в углу, а центр отдан совершенно новому миру, который я попытался создать.

Первой и основной задачей было оживить самого Щелкунчика. Обычно по сцене таскают деревянную куклу, отрывают ей голову, Машенька почему-то влюблена в этот деревянный обрубок, который с десятого ряда уже и не виден. Через некоторое время он появляется в виде небольшого монстра, делает прыг-прыг, потом дети видят красивого мужчину в белых кальсонах и, в конце концов, ничего не понимают.

Мой Щелкунчик до второго акта танцует в маске. Над ней я работал полтора года, хотелось передать тревожность персонажа и вместе с тем вызвать к нему симпатию. Над хореографией мы работали сначала с Алексеем Ратманским, имевшим несколько иной взгляд на Гофмана и идею оживления главного героя. Он предлагал ввести в спектакль Ленина на броневике во время боя и Ельцина вместо крысиного короля. Короче, мы с ним расстались и начали работать с замечательным молодым хореографом Кириллом Симоновым. Когда я впервые увидел его... в дверях стоял мой живой рисунок. Кирилл весь первый акт сам танцует на сцене.

Далее, современных детей плюшевыми мышатами не испугаешь, поэтому я решил воссоздать чисто гофмановский мир крысиного царства зверей, которые по своему образу бытия и интеллекту считаются одними из самых загадочных существ и к которым я отношусь с большой симпатией.

Взрослые те же дети, поэтому я старался очеловечить сказочный мир так, чтобы было интересно смотреть разным поколениям. И вместе с тем я очень много думал о детской психологии. В «Шатле» первое представление балета прошло утром, на нем присутствовало более тысячи детей, которые вызывали труппу на поклон двенадцать раз. Они визжали, кричали, топали ногами, одновременно в воздух взмывалось двести рук, меня засыпали довольно умными вопросами типа, почему была пауза, зачем опускалась занавеска, что вы будете потом делать с персонажами и т.д.

А высшей для меня похвалой из уст взрослых звучит благодарность за то, что я перенес их в страну детства.

Удивительно, что такую трагическую и страшную музыку советские музыковеды в свое время характеризовали как вальс любви, юности и чуть ли не весны. Я перечитал много материала, использованного при работе над всевозможными постановками спектакля, от сербской до японской, изучил документы и переписку создателей балета. И у Чайковского, и у Петипа есть такая пометка: «Нападение снежной бури. Попытка умертвить Машеньку и Щелкунчика». Поэтому сверкающая черная буря, несущая смерть, одно из главных концептуальных решений спектакля.

Над партией Дроссельмейера была проделана сложная работа. У меня был контракт, по которому я имел право выбирать ведущих нетанцующих актеров. К ужасу Мариинского театра, я пригласил моего друга Антона Адасинского. Мы с ним проводили перформансы в Венеции, и я знал его пластику. Клоун, лицедей да на священных подмостках! Но, когда, отработав неделю, он показал, на что способен, труппа признала, что лучшего исполнителя крестного Машеньки еще не было.

В рождественские каникулы он обязательно идет во всех больших музыкальных театрах мира. Недавно Бежар свои фрейдистские ощущения о воспоминаниях детства перенес на сцену. В середине у него стоит громадная скульптура Венеры, по которой беспрерывно карабкается сам маленький Бежар. Была современная постановка австралийца Мерфи, которая мне очень нравилась. Представьте, что начинается новый год, престарелые актеры русского балета приходят к бывшей русской звезде, танцуют, потом прима вспоминает свою петербургскую жизнь: Нижинский, Николай II, крысы-красноармейцы, убивающие ее возлюбленного, корабль, бегство, остановки в разных странах и танцы разных народов, а когда она умирает, танцует ее дух. Балет великолепен, но, конечно, от гофманианы нет и следа. Еще одна вариация, на этот раз Морриса, «Крепкий орешек»: в нем распивают кока-колу, а сестру Машеньки пытаются изнасиловать под елкой. Бельгийцы устроили протест против этой постановки. Так что вариантов масса. Но я считаю, гораздо занимательнее и правильнее оставаться в традиции Гофмана.

Мне ставили в упрек чуть ли не голливудский размах балета. На самом деле я пытался восстановить исчезнувшие традиции, исполнить ту миссию художника и постановщика, которая в эпоху Коровина и Бакста была ведущей. Я рисовал не только декорации и костюмы, но и основные движения актеров, определяя нужную пластику. Ориентируясь на гигантов, я хотел вернуть театр в естественное состояние зрелищности, по которому публика соскучилась. На это у меня ушло два года.

В Мариинке грандиозная молодая труппа, рвущаяся к новым открытиям, и отличные костюмерные мастера. Валерий Гергиев руководитель, который не боится экспериментировать и принимать рискованные решения, как это было в случае моего назначения. Самое сложное разработать концепцию спектакля, создать логические и плавные переходы от одной картины к другой с учетом большой условности балетного языка.

Нет, его уже показывали в Баден-Бадене. Японцы были первыми, кто пригласил балет к себе, но не знаю, состоится ли поездка. Причины чисто технические. В Мариинском театре сцена на четыре метра больше, чем, например, у французов, поэтому для парижских подмостков специально переписывались декорации кухни. Администрация театра оплатила все расходы, лишь бы балет не разрушился. Очередным этапом уже в конце будущего года станет Вашингтон.

Если внимательно читать сказку Гофмана, то там рассказывается история Щелкунчика, заколдованного племянника Дроссельмейера. Многие постановщики: Вайнонен, Моррис, Лопухов пытались включить этот рассказ в спектакль. Но оказалось, что поставить такой усложненный балет невозможно, слишком много сюжетных линий. Поэтому я написал либретто к одноактному балету «Принцесса Пирлипат, или Наказанное благородство», воздав должное сказочнику и вспомнив свою маму, которая работала в театре марионеток и всего несколько месяцев не дожила до премьеры «Щелкунчика». Музыку сочинил талантливый композитор, друг моей юности Сергей Слонимский. В Мариинском театре 27 февраля будущего года пройдет премьера, на которой зрителя ждет много сюрпризов и необычных решений.

Одновременно по просьбе вдовы бывшего мэра Санкт-Петербурга я работаю над памятником Анатолию Собчаку. В прошлом году в двух столицах были открыты две мои скульптурные группы: в Москве пятнадцатифигурная композиция «Детям жертвам пороков взрослых», а в Лондоне многофигурная композиция, посвященная Петру I. Она стоит на Темзе, в том месте, куда царь приехал инкогнито, чтобы учиться корабельному делу, и где он жил. Это проект герцога Кентского, который сам принадлежит к роду Романовых и решил таким образом увековечить историческое место.

В ноябре этого года в открывающемся петербургском филиале моего Института философии и психологии творчества пройдет выставка группы Александра Арефьева. Это художники, с которыми я дружил и которые почти все уже перешли в мир иной. Подписан контракт между телевизионным каналом «Культура» и моим институтом на серию из 12 передач, которые я буду вести.

Живу в США, в деревне в двух часах езды от Нью-Йорка, в относительной тишине, там я рисовал эскизы к балету. В последние месяцы перед премьерой «Щелкунчика» не вылезал из Петербурга, из бутафорских и прочих мастерских. Но мечтаю перебраться во Францию, чтобы быть поближе к России. Недалеко от Тура у меня есть помещение бывшего монастыря. Сейчас там идет ремонт, но оно сможет вместить лишь филиал Института философии и психологии.

Париж



©   "Русская мысль", Париж,
N 4429, 31 октября 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...