КНИГИ И ЛЮДИ

 

«Соревнования короста
в нас не осилила родства»

Перечитывая книгу Вероники Лосской
«Песни женщин. Анна Ахматова и Марина Цветаева
в зеркале русской поэзии XX века»

Это грустная книга, но грусть ее спокойна и тон ровен. Грустны линии судеб двух поэтов, грустна их невстреча, продолжавшаяся столько лет. Грустны и встречи в сущности только в стихах и происшедшие. Книга построена, как туго скрученная двойная спираль.

Странное это было разминовение при такой спиральной параллельности судеб, но не случайно, что и невстреч было две. Три года разделяли их рождение так, с трехлетним отрывом, они, получается, и жили до самого 1941 года. В конце книги замечательно составленная параллельная хронологическая таблица.

«Хронология дорожный посох» (Цветаева в письме Ю.Иваску, 1934). Удивительные открываются совпадения. Вот, например, 1915 год у обеих резкая смена поэтики и важная в жизни встреча: у Цветаевой Парнок, у Ахматовой Анреп. 1923: Ахматова встреча с Пуниным; Цветаева Родзевич. Или возраст. Ахматова: 20 лет обручение с Гумилевым, 21 год свадьба и поездка в Париж; Цветаева: 21 год, свадьба и поездка на Сицилию и в Париж.

Ахматова: 24 года (1913) лето в Слепневе; поэтические вечера, в том числе совместный вечер Блока и Ахматовой; «мода на Ахматову». Цветаева: 24 года (1916, «очень плодотворный год») «Стихи к Ахматовой», «Стихи к Блоку», «Бессонница» и другие циклы; написаны стихи, которые станут одной из самых великолепных книг, написанных по-русски в XX веке, «Верстами». Лето в Александрове, Мандельштам: «С такой монашенкой туманной...»

Ахматова: 41 год смерть матери. Цветаева: 41 год смерть Волошина, Белого, Гронского; 42 года пишет автобиографический очерк «Мать и музыка».

Ахматова: 46 лет первый арест сына и мужа. Цветаева: 47 лет арест дочери и мужа.

Ахматова: 49 лет второй арест сына, смерть Мандельштама. Цветаевой 49 лет так и не исполнилось она покончила собой за месяц до этого.

В этом же 1941 г., 6 июня, за две недели до начала войны и за два с половиной месяца до гибели Цветаевой, они встретились.

Каждый раз, когда я читаю описание этой двухдневной встречи-невстречи (а описаний много), я почему-то волнуюсь. Вот и тут: «Как известно, со временем Ахматова очень изменилась. Цветаева легко могла бы ее даже не узнать. На самом деле первый контакт установился просто, без светских манер, молча, с крепким рукопожатием». Вторая встреча, 7 июня, происходила у Харджиева. Он, несомненно, пристрастен. Харджиев ахматовец. «Я подумал: до чего чужды они друг другу, чужды и несовместимы». Возможно. Но нам важнее другое, из письма Пунина Ахматовой. Пунин писал его в госпитале, в Самарканде, после встречи с бывшей женой (они развелись в 1938 г.), приехавшей его навестить во время пересылки, встречи, которую он в письме сам называет предсмертным свиданием. Эти потрясающие слова (которые так много говорят и об их авторе), по мнению Лосской, которое я разделяю, уж точно можно отнести и к Цветаевой:

АхматоваЦветаева Да, общее интереснее очевидных различий. Цветаевские нотки у Ахматовой, ахматовские нотки у Цветаевой, вплоть до словесных и даже интонационных (что самое удивительное) совпадений, прямота осанки, высказываний, мышления, и все это «незаметно-мужское» (прекрасная формула Лосской), присутствовавшее по-разному и в разной степени но в обеих, особенно в их прозе, и все женское но женское ли? Женственное.

Цветаева, как мы знаем, высказалась по женскому вопросу: «Женского вопроса в творчестве нет, есть женские, на человеческий вопрос, ответы». Ахматова даже и не высказывалась: и так ясно. Мужчины, похоже, вообще больше склонны это обсуждать. Лосская приводит мнения Ходасевича, Адамовича, Волошина. Эти их теории, то есть, по определению, обобщения, о «лирике рода и лирике личности», о «срывах», о не-творении женщинами языка сами по себе в устах этих талантливых людей очень интересны именно тем, что так неинтересны.

Почему же «Песни женщин»? Название настораживает. Еще больше настораживает туристическая обложка с овальными портретами, как в спальне или крематории, и почему-то с Эйфелевой башней все это, видимо, издержки совместного издания, когда автор не может наблюдать за тем, что происходит с физическим обликом его работы. Но если второе (как и многочисленные редакторские и корректорские огрехи) мало зависит от автора, то первое зависит в гораздо большей степени. «Песни женщин», думаю я, стараясь примирить себя с ним, все-таки намного лучше, чем «женские песни» (женские слезы, женские болезни). Но ведь это и вправду песни двух женщин двух существ, оказавшихся женщинами. Вообще говоря, можно, например, написать и другую книгу: «Песни мужчин» о Пастернаке и Мандельштаме. Но это бы звучало странно. Интересно, почему? А вместе эти два тома можно было бы объединить в книгу с названием «Нас четверо».

Впрочем, это, к счастью, только одна из тем книги. Тема времени, с которой мы начали, другая. Тема встреч и разминовений. Эти темы проходят через весь текст, соединяясь, как в сложной фуге, но и рассмотрены отдельно и пристально в соответствующих главках. Тема эмиграции. Тема славы. Тема поэтики как функции судьбы и, следовательно, добавим мы, характера: поэтика и судьба разделены в таких жизнях в лучшем случае дефисом. Тема страдания, тема любви, тема бессмертия.

Книга Вероники Лосской авторское переложение на русский язык труда, написанного по-французски. Отсюда главная, на мой взгляд, встававшая перед автором трудность: изобилие материала и пресыщенность русского читателя биографической литературой, посвященной обеим, и в то же время известная жадность его (как правило, в ущерб стихам) ко всему относящемуся к АА и особенно к МЦ, интерес, попахивающий массовой культурой. Однако автор справился с невозможной задачей: не захлебнуться в этом изобилии, пройти по тонкой грани между узкоспециальным и общеизвестным. А главное, что отличает эту книгу, как, собственно, и другие книги Лосской (см., например, «Марина Цветаева в жизни»), это редкая ныне деликатность по отношению к герою, материалу и читателю. Кто, собственно, этот потенциальный русский читатель? Что он знает уже, до чтения книги? Как совместить простоту изложения и демократичность самого жанра биографии (к которому наша книга все-таки тяготеет) с глубиной исследования широко- и малоизвестных фактов? Как написать книгу интересную для тех, кто уже, и не слишком загадочную для тех, кто еще? Как сойти со своих заоблачных исследовательских высот не снисходя? И все это получилось!

Получилось, думаю, отчасти и благодаря своеобразной композиции книги. Это неумолимое русло жестко обозначенных тем сдерживает и автора с его возможными отношениями и оценками, и сам бескрайний материал*. Трудно представить (вот мне, например), какой самодисциплиной это достигалось: лишь наметить ответвление темы, литературоведческий нюанс, малоизвестный факт и немедленно на следующую ступеньку, к новому витку явного и невидимого сюжета. Итак вьются одновременно две нити, высвечивается не столько сходство-различие, сколько единичное и общее.


Тут, возможно, и проходит невидимая ось книги тема взаимного влияния, тема соперничества, тема «видно, как я ей тогда мешала» (Ахматова о «Нездешнем вечере» Цветаевой).

«Соревнования короста в нас не осилила родства...» (МЦ). Вероника Лосская показывает, что стихийная, своеобычная, своевольная поэтика Цветаевой сложилась такой, какой мы ее знаем, не совсем стихийно, не сама собой, но прежде всего как противопоставление ахматовской. Не прямое влияние от противного, осознанное создание себя, то есть своего образа и, следовательно, поэтики другой. «И поделили мы так просто: / Твой Петербург, моя Москва». Подобная трезвость у Цветаевой? Довольно смелое утверждение, учитывая распространенность мнения о цветаевской врожденной непредсказуемости и даже некоем разудалом буйстве. Так, следуя из одного угла невидимого игрового поля в другой, Лосская с завидным самообладанием преодолевает сложившиеся в массовом филологическом сознании ситуации и положения, причем каждое высказанное достаточно буднично и кратко утверждение (у другого исследователя оно превратилось бы в тему целой статьи) на наших глазах проделывает эволюцию, следуя эволюции объекта исследования. Это касается и знаменитого цветаевского эгоцентризма, то есть женского, андрогинного, поэтического эго, и Москвы, и эмиграции, и т.д. Вот такие, незаметные поверхностному взгляду вещи и кажутся мне главным достижением этой на вид простой и совсем неэпатажной книги.

Удивителен финал ее. Не ожидаемое в таком жанре тутти, не литавры и духовые, а ровный голос, еще одно рабочее утверждение, еще одна из тем. Так, рассмотрев в последней главке некоторые случаи совпадений и прямых заимствований, автор удивлен не ими, а разницей впечатлений, производимых «одинаковыми словами». Это простое и даже простодушное утверждение, завершающее книгу, производит почему-то большое впечатление. Как будто, перевернув страницу, мы найдем продолжение. Но продолжения нет, и, закрывая «Песни», читатель оказывается наполненным и уравновешенным любовью автора к обеим героиням, любовью довольно грустной, зрячей, беспристрастной и основанной не только на восхищении, но и прежде всего на деликатности и уважении к обеим. То есть совершенно невозможно определить, кого, собственно, автор любит больше.

Прочитав книгу, примиряешься и с титулом. И вправду песни: то есть и поэтика, и судьба. И, как ни крути, песни женщин настолько, насколько большой поэт вообще может быть женщиной. И еще в простом этом названии есть, при всей определенности высказываемого, и такое редкое сейчас в литературе смирение.

«Сия есть великая тайна, пишет Лосская, благодаря которой поэты используют по-разному одинаковые языковые возможности. Тайна абсолютного различия между Ахматовой и Цветаевой. Тайна их общего языка, тайна поэтов, тайна самой поэзии».

Положа руку на сердце: кто в современном литературоведении сейчас говорит о тайне?

ИРИНА МАШИНСКАЯ


Нью-Йорк



©   "Русская мысль", Париж,
N 4434, 5 декабря 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...