МИР ИСКУССТВА

 

Спектакли Евгения Гришковца в Париже:

Просто театр.
Театр вообще

Евгений Гришковец в Париже

Когда появились импрессионисты, а потом постимпрессионисты, а потом и все прочие, вопрос встал сам собой: а что же такое живопись? И ответ, в общем, нашелся: это некая плоскость, закрашенная некими красками, несущими понятие о свете и о предметах. Импрессионисты и их последователи нам об этом напомнили.

Ну а театр?

Это ведь в сущности коробка, в которой при помощи жестов и голосовых модуляций производится нечто, что уже несколько тысяч лет притягивает к себе людей.

На режиссеров, актеров, постановщиков, костюмеров, декораторщиков сейчас учат. В специальных школах, училищах и институтах. Учат даже на театроведов.

Когда учат, складывается школа; а если школа не складывается, складывается некое сообщество, заинтересованное в своем собственном существовании, а иногда и одурачивании других.

Театр иногда достигает (как и другие искусства) ну запредельных вершин самовыражения. Все говорят: вот это да; вот у нас театральная жизнь кипит, а у вас нет. При этом, правда, не замечают, что театральная каста так и осталась театральной кастой, а человек со стороны так ничего не знает про свежие театральные новости и никогда не узнает, потому что свежие театральные новости устаревают к следующему сезону, а через два сезона о них не помнят даже и театроведы.

Это же относится и к другим видам искусства в наше время.

Ты, если ты сейчас не арт-критик, или не театральный критик, или не кинокритик, или не музкритик, ничего не можешь знать о том, что творится в современном так называемом искусстве. Процессы в современном искусстве стали полностью искусственными процессами, свелись к пробирочным реакциям, и соответствующие приставленные наблюдать за этим товарищи делают вид, что следят. И даже делают вид, что делятся с нами соображениями.

Но все же при этом им очень трудно создать новую тоталитарную реальность на одном отдельно взятом участке участке искусства, чтобы там контролировать все и чтобы туда никто не мог прорваться, желая нам, простым людям, что-то простое сказать.

И время от времени с разных сторон нам подаются сигналы, что в какой-то сопредельной области что-то происходит.

Они иногда подаются как-то вдруг.

Евгений ГришковецДопустим, что в своем эмигрантском далеке кто-то (ну, например, я) и слыхом не слыхивал о Евгении Гришковце. И вдруг один товарищ говорит: сходи на его спектакль, я Гришковца давно знаю, он очень хороший товарищ. А на следующий день автору этих строк его друг еврей Михаил Аронович Новиков приносит израильскую газету «Окна», где на две полосы интервью с этим Гришковцом. Это, конечно, тут же навело на размышления

Выяснилось, что Гришковца знают довольно много людей. Понятно, сразу созрело решение взять у Гришковца интервью, причем до спектакля.

Но теперь, когда я пишу эти строки, один спектакль я уже видел, и хотелось бы, значит, высказаться.

Итак.

Ну, вот три стены.

Вот пол.

На нем стул, вокруг раскидан моток канатов и ведро. На стуле бескозырка.

И Евгений Гришковец.

Очень интересно было, какие же будут мизансцены и все такое. Как это так один человек будет полтора часа говорить фразы, ждать, пока переводчик переведет, наблюдать, пока засмеется сперва та часть зрителей, что понимает по-русски, а потом остальная часть, по-русски не понимающая.

Стоит Гришковец внизу, перед, так сказать, амфитеатром, а лучше сказать, перед студенческой поточной аудиторией. Поглядеть на зрителей сверху вниз не может, а должен смотреть снизу вверх.

Поточная аудитория на 150 мест была забита до отказа. Не менее двух третей зрителей были нерусские, это точно.

Аплодисменты после спектакля были довольно продолжительные и искренние. Билеты на шесть спектаклей раскуплены за две недели до начала.

В чем же заключается секрет?

Может быть, перед нами какой-нибудь новый Игорь Ильинский или Алексей Грибов, с их способностью (особенно последнего) к перевоплощению? Но если бы Ильинский и Грибов приехали в Париж, вряд ли бы они собрали на моноспектакли столько нерусского народу.

Нет, Гришковец не Ильинский и тем более не Грибов. Ведь Ильинский и Грибов крупные актеры, а Гришковец это Гришковец. К счастью, он не так просто поддается определению.

Сам он себя ни к какой особенной традиции не причисляет. В том интервью израильской газете «Окна» он сетовал, что язык театра и язык повседневности страшно далеки друг от друга; люди повсеместно и повседневно говорят одним языком, а в театре другим.

Некоторые спектакли пытаются заставить нас переживать, или сопереживать, или что-то усвоить; или остаться в недоумении; или шокировать (якобы); или потрясть. Но очень редко чтобы кто так просто бы подтолкнул к вопросу и ответу: театр это пять плоскостей (шестая воображаемая граница между местом действия и зрительным залом), на одной из которых (нижней горизонтальной) может стоять человек и рассказывать нам свою жизнь. Редко изображая кого-то, мало перемещаясь, а действий, изображающих реальные действия (не жестами, а реально), всего-то одно: мытье палубы.

А ведь может стоять на этой плоскости и рассказывает. И зрители не уходят. Хотя ничего такого особенного в этом рассказе нет.

В интервью я задал ему вопрос о Додине (автор этих строк, будучи опытным психологом, сразу понял, что надо искать где-то там). Гришковец намек отринул, но это, как говорят евреи, его дело.

Мне лично он вообще кажется одним из актеров Додина, но ушедшим от своего режиссера и зажившим своей жизнью.

То, что характеризует спектакль Додина «Братья и сестры»: полная естественность, кажущееся отсутствие постановки как таковой и мизансценных изысков, присутствует у Гришковца в одном лице.

Поэтому погодим верить на слово актеру, бросающему легкие обвинения другим. Время разберется, а пока выслушаем товарища Гришковца. Я лично посоветовал бы читателю делать это с обычным читательским сочувствием, а если что-то будет раздражать, то поверить на слово автору этих строк, что Гришковец не дурак, беззлобный, внимательный (редкость по нынешним временам) и очень симпатичный. И самое ценное: не пытается все взвесить, прежде чем сказать, потому что хочет участвовать в живой беседе, то есть дать собеседнику высказаться (интервьюер, правда, почти не высказывался; в возмещение этого и написано предисловие). Интересующимся его нацпроисхождением скажу: да, наполовину.

Продолжение темы:
Беседа с Евгением Гришковцом

Анатолий Копейкин


Париж



©   "Русская мысль", Париж,
N 4435, 12 декабря 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...