МИР ИСКУССТВА

 

Спектакли Евгения Гришковца в Париже:

Наследник традиции русского театра

Рассказывает Евгений Гришковец

Введение в тему:
Анатолий Копейкин. Просто театр. Театр вообще

Когда я пишу пьесу, которую отдам в театр, то не просто считаю себя, а являюсь в этот момент писателем, обычным, нормальным писателем.

Если я делаю материал, который будет разыгрываться мною самим как актером, режиссером и автором спектакля, то я даже не записываю текст как текст. Я его записываю потом чаще всего для перевода. И в этот момент, конечно, я не понимаю, кто я такой. Нет такого момента, что я пишу пьесу, а потом к этой пьесе всерьез отношусь: взять ее и разобрать по законам некоего режиссерского разбора ну это уже будет бред какой-то. А потом, если я это разобрал, выдавать некое задание невежественному актеру? И заучивать свой собственный текст наизусть? Это будет шизофрения.

Есть какие-то механизмы, мне сложно их анализировать.

Я написал три пьесы, которые идут в пяти театрах и в которых я никак не участвовал просто написал и отдал.

афишаА также у меня есть четыре спектакля. Один из них, «Как я съел собаку», самый известный, сейчас я доигрываю в Париже прощальные спектакли. Я сыграл уже больше 300 раз этот спектакль, понимаю, что уже больше не могу, надо его снимать.

До этого было семь спектаклей в Кемерове, которые игрались с моим коллективом, театром «Ложа», и ряд этих текстов я сейчас с большим удовольствием реанимировал.

В частности, три недели назад в Москве завершился фестиваль НЕТ («Новый европейский театр»), где я показал спектакль 1992 года «Титаник» (там нет ни слова про большой корабль и льдины подразумевался маленький титан; это какая-то безумная лекция об устройстве мира и почему мир гибнет).

Этот спектакль прошел в Центре Мейерхольда при скоплении всей российской прессы с большим успехом. Есть предложение играть этот спектакль в репертуаре какого-то театра. Мы сейчас найдем ему место, и он займет свое место в московской театральной афише.

Можно вспомнить какую-то цепочку событий, но это мало что объяснит.

Я родился в Кемерове и прожил там большую часть своей жизни: родился в 1967 и уехал оттуда в 1998-м.

В Кемерове никогда не было хорошего театра и вряд ли когда-нибудь будет. Я увидел театр студийный, маленький впервые в Томске, когда я учился в девятом классе, поехал на каникулы и был потрясен атмосферой. После этого я «заболел» театром.

Часть детства у меня прошла в Питере, потому что родители там учились. Потом вернулись в Кемерово.

Я тщательно вытравил из текста любые конкретные признаки сибирского города. Я даю только универсальные признаки школы: ограда школьного двора, деревья, три светящихся окна (в любой школе, как правило, один класс занимает три окна). Я даю эти же признаки школы здесь и на юге Франции, или в Германии, или в Финляндии, или в Польше и остаюсь понятен.

Когда в Кемерове пришел Тулеев к власти, я почувствовал, что не могу находиться в этом городе, хотя меня сам Тулеев никоим образом не касался. Но тот настрой на катастрофическое ощущение жизни в городе стал настолько невыносимым, что мой театр там стал неуместен.

Главное это уезжать не куда, а откуда. Я уезжал из Кемерова, а не в Калининград.

Ну, в Питер понятно почему: там слишком сильно заронена ирония такая, убогая. Да и соревновательное состояние Питера с Москвой мне тоже совершенно непонятно. Хотя у меня там много любимых людей и город я скорее люблю. Но все портит момент провинциального соревнования с Москвой в этом смысле Питер гораздо более провинциален, чем даже Кемерово. В Москве же надо было делать какое-то нереальное количество усилий, чтобы там не только задержаться, профессионально устоять, но еще и столкнуться с большим количеством условий социально-коммунального характера. Я не хотел этого, и Калининград в этом смысле не потребовал от меня изменения способа существования по сравнению с Кемеровом.

И потом, то, что я имею в Калининграде, в Москве стоит каких-то нечеловеческих денег (то есть маленький тихий квартал с деревьями, дом с черепичной крышей, с улицей, где я здороваюсь со всеми, с магазинчиком, где мне оставляют хороший паштет, с морем, до которого 22 километра). Там со мной живут моя жена, дочь семи лет. В Москве, даже если жить в хорошем месте, например, в многоэтажке в глубине переулка возле Тверской, то ощущения дома у меня не будет, потому что у меня есть свое ощущение дома как у жителя провинциального города.

Хотя то, что я делаю, это адресовано большому городу.

Я никогда не играю по приглашению русской диаспоры или эмигрантских объединений. Мне это неинтересно. Единственное исключение был Израиль, где уже говорить о диаспоре как бы не приходится. Любая диаспора определяет себя как нечто отдельное от общего контекста.

То же касается и других корпоративных объединений. Я не еду по приглашению, например, нефтяников или шахтеров. Если я играю спектакль, пусть люди покупают билеты, и шахтеры могут посмотреть его в числе нешахтеров.

Наследником традиции русского театра. Мне удалось остаться на территории только художественного высказывания, и в этом не было никакого манифеста. И я даже не обеспечил себя какими-то манифестными высказываниями в прессе.

Я никого не обидел, не раздосадовал, меня приняли легко и радостно. Мэтры считают меня продолжателем своих традиций, молодые считают меня своим.

Какая именно традиция? Мне она неизвестна. Если бы я получил какое-то театральное образование, усвоил бы какую-то традицию, например русской психологической школы, значит, наверняка у меня возник бы какой-то протест, я начал бы с ней бороться.

Такой традиции в России вообще нету.

Вообще я не занимаюсь «театром одного актера», я занимаюсь просто театром, в котором есть только один человек на сцене. И всё. И это никем не воспринимается как развитие некой традиции или заявление новой традиции. Ко мне относятся как к некоему театральному деятелю, который делает такой театр. И всё.

В 1998 году я сделал спектакль «Как я съел собаку». Его адрес просто театр. Не какая-то студия, а просто театр. В Москве. Театр вообще.

Нет. Для меня это уже «монументальное искусство», для меня это прошлый век. Я не чувствую ничего, меня это не интересует. Хорошо, что оно есть. Но про это я даже не могу сказать, фальшиво ли это или подлинно.

Кама Гинкас.

Я очень плохо отношусь к так называемому фестивальному искусству, сделанному специально для международных фестивалей. Нужно рассматривать только то, что имеет значение на родине (Бродский не был на родине долгое время, но он имел огромное значение). Даже великий Някрошюс, когда ставит в Италии, или Анатолий Васильев, когда ставит спектакли в «Комеди франсез», все это не имеет никакого художественного значения или очень небольшое. Только работа в Москве с современной русской пьесой и живыми русскими актерами и сделала из него Васильева. Все остальное это уже послесловие.

С большим усилием заставляю себя понять, что я в Париже, чтобы хоть как-то его ощутить, и не получается. А может, это даже и хорошо. Я зато выспался сейчас. И понимаю, что я мог бы жить здесь некоторое время. В каких-то других городах, вроде Цюриха, я не смог бы жить нисколько. Там жить невозможно. Это ужасное место. Неприятное, тяжелое. Там все в прошлом. Как и в Вене. Вена в этом смысле город, похожий на Питер. Там есть злоба и ирония. Псевдоинтеллектуальная такая фигня. А в Париже спится хорошо. В Вене плохо спится. Еще мне Брюссель нравится. Очень люблю Польшу. Есть страны, которые имеют позитивное и негативное на меня воздействие. Финляндия негативное, это со знаком минус для меня страна, там мне нехорошо. А в Норвегии очень хорошо. В Дании нехорошо, а в Швеции хорошо. Классифицировать каким-то образом и анализировать это я не могу. Это зависит даже не от людей, которые там живут, не от архитектуры, а от состояния жизни, которое со мной совпадает или нет. В Бельгии мне хорошо, а в Голландии плохо.

Безобразно плохой, плотный график. Расписано все практически до середины следующего года.

Беседовал
АНАТОЛИЙ КОПЕЙКИН


Париж



©   "Русская мысль", Париж,
N 4435, 12 декабря 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...