ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

обложка книги

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало: часть 1-я

БАНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

Признавайся! Признавайся, сволочь! Рассказывай про свою антисоветскую деятельность, фашист проклятый! Мерзавец!

Со вчерашнего вечера я стою в кабинете следователя. В знаменитой московской Лубянке. Я не понимаю, что со мной приключилось. Всего несколько недель назад я рисковал жизнью в Испании во имя ленинских идей, и вот в Москве советский следователь называет меня проклятым фашистом.

Признавайся! Признавайся, фашист проклятый! Мерзавец! Подонок!

Уже светло, следователя сменяет другой.

Признавайся! Признавайся, фашист проклятый!

Вот я тут уже больше суток, стоя, руки за спину. Нервы что ли так напряжены, что я не испытываю ни усталости, ни голода? На исходе вторых суток следователь вызывает конвойного, подписывает карточку и передает ему. Конвойный выводит меня. Мы проходим перед конторкой, за которой сидит сержант. Он берет мою карточку, что-то записывает в большую канцелярскую книгу, покрывая ее металлическим листом. Узкая щель позволяет мне видеть только строчку, которая относится ко мне, остальная часть страницы закрыта.

Распишитесь! сержант протягивает мне карандаш.

Я вижу свою фамилию, дату и время. 5.43. Два дня назад, когда меня привели, происходила такая же процедура.

Конвойный идет позади меня и неустанно постукивает ключом по пряжке своего ремня. В некоторых тюрьмах вместо этого пощелкивают языком. На каждом повороте, скрещении коридоров или перед дверью, в которую нам предстоит пройти, он приказывает: «Стой! Лицом к стенке!» и проверяет, не приближается ли другой конвойный с заключенным. Все это, чтобы заключенные случайно не столкнулись. Ничего не оставлено на волю случая. В тысячах советских тюрем заключенные могут встретиться тогда лишь, когда компетентные органы хотят того или не опасаются. И так несколько поколений зэков.

Вот я наконец перед дверью своей камеры.

Стой!

Надзиратель подходит к конвойному, бросает взгляд на карточку и отпирает дверь. От кабинета и до самой камеры я шел с руками за спину. Машинально я так и вхожу в камеру. Все оборачиваются ко мне. Какое счастье оказаться «дома», в своей камере! Я валюсь на те пятьдесят сантиметров, что приходятся на меня на общих нарах. Сосед, ни о чем не спрашивая, снимает с меня ботинки и массирует распухшие ноги. Кто-то приносит вчерашнюю баланду. Ее заново приносили при каждой раздаче. Есть не хочется. Разбитый усталостью, я задремываю. Все исчезает.

И вдруг, словно удар дубинкой, раздается моя фамилия. Дверь открывается. Как только она закрылась за мной, надзиратель спрашивает мою фамилию, сверяясь с карточкой. Я отвечаю. Двое других заламывают мне руки за спину и отпустят их тогда только, когда мне надо будет расписаться в канцелярской книге сержанта, а потом заводят в кабинет следователя.

Признавайся, фашист проклятый, признавайся!

Мне не в чем признаваться, твержу я время от времени.

Каждый раз это вызывает у следователя новый приступ ярости. Следователи сменяются через каждые пять-шесть часов. А я стою, руки за спину. Пять дней и шесть ночей подряд. Я не очень-то понимаю, что происходит вокруг. Направленный в глаза сильный электрический свет исчезает. Я иду... А, это меня ведут по коридору... Расписался ли я канцелярской книге сержанта?.. Открывается дверь... Какое счастье оказаться в своей камере!

За мной снова приходят несколько минут спустя. Но теперь меня ведут другим путем. Куда? Важно ли, раз не к следователю?.. Меня ведут вниз, в подвал, через какой-то порог. Пустая, голая комната. Несколько темных влажных пятен. Кран и ведро с водой. Прислонившись к стенке старшина и два солдата. Отирают пот со лба. Старшина глядит в мою карточку и накалывает ее на гвоздь. Там уже много таких карточек. Ничего не говоря, меня начинают бить. Не знаю как, я оказываюсь на бетонном полу. Все в тумане. Очнувшись, я увидел над собой солдата с пустым ведром в руках. Понимаю: они облили меня водой. Меня поднимают. И опять бьют. Кулаками, сапогами. Прежде чем снова потерять сознание, я успеваю заметить на гимнастерке старшины комсомольский значок: профиль Ленина на красном знамени. Того самого Ленина, что так щедро обещал нам светлое будущее.

С тех пор прошло больше полувека. Мне довелось видывать вещи и похуже. И все-таки эти трое парней запечатлелись в моей памяти. Какими методами власти так искалечили их души и превратили в чудищ? В конце концов, наверное, лучше вышел из этого испытания я.

УРОК ДИАЛЕКТИКИ

Голова патриция. Орлиный нос. Человек крепкий. Белолицый, хорошо откормленный. Пронизывающий взгляд. Осанка. Еще две недели назад Борис Матвеевич был советским торговым атташе в Мексике, а последние 12 дней он мой сосед по нарам в Бутырской тюрьме. Его следователь с первого дня ополчился на него. Каждый день, около пяти часов утра, его приводят после допроса, продолжавшегося всю ночь.

Много позже я узнал, что за ночные допросы следователи получают неплохие премиальные. Что же до подследственного, то по правилам тюремного распорядка ему запрещено спать до отбоя. И каждый вечер Бориса Матвеевича снова уводят на допрос. Днем в камере он молчит. Невидящий взгляд, в котором можно прочитать растерянность. Он едва прикасается к выдаваемой утром хлебной пайке, к дневной каше, к вечерней баланде. Тощает на глазах. Допросы превращают его в ошметок.

Однажды в бане я с удивлением увидел, как он вышел из своей заторможенности: он старательно стирал клетчатый коричневый носовой платок, явно иностранного производства. Вернувшись в камеру, Борис Матвеевич снова впал в свою обычную апатию. Машинально он продолжает держать платок в руке, чтобы высох.

Бывает, вернувшись из бани, кто-то обнаруживает, что забыл там полотенце или носовой платок... И спрашивает:

Никто не находил моего платка?

Тогда Борис Матвеевич с растерянным видом выходит из своей немоты.

Вот он! Извините меня, пожалуйста! смиренно говорит он.

Спрашивавший подходит:

Нет, это не мой.

И продолжает поиски.

Никто не видал мой платок, зеленый с белым?

Но Борис Матвеевич твердо уверен, что платок у него в руке, тот, который он только что выстирал, и есть тот, что ищут.

Один за другим мы стараемся убедить его, что это не чужой, а его платок. Понапрасну.

Слезы и смех

Еще рано, не было побудки. Вдруг дверь бесшумно открывается. Два охранника втаскивают неподвижное тело и осторожно кладут на пол. Слышно, как голова стукнулась об пол. Потом выходят, опять ни слова не говоря. Дверь закрывается. Человек не шевелится. Я подхожу. Если б на нем не было этого зеленого свитера, я бы его не узнал. Глаз подбит, губы распухли, лицо в синяках и крови.

Руди не было в камере пять дней и шесть ночей. Этот конвейерный допрос стал, должно быть, тяжким испытанием. Я кладу ему на горящий лоб мокрую тряпку. Постепенно он приходит в себя.

Прошло несколько дней. Его не вызывали. Меня тоже. Затишье. Целыми часами, чтобы не дать Руди погрузиться в отчаянье, я пересказывал ему книги, которые когда-то читал, описывал города, в которых побывал. Он не реагирует. В конце концов я рассказал ему довольно необычную историю одного «путешествия». Коминтерн поручил мне отвезти секретные документы из Генуи в один порт Восточного Средиземноморья. Меня снабдили поддельным шведским паспортом. Я заранее радовался возможности отдохнуть несколько дней на пароходе... Но едва я взошел на борт, как стюард, сияя, объявил мне, что среди пассажиров есть еще один швед и мне будет не скучно. Меня охватила паника. Стоит этому пассажиру меня встретить, и он быстро поймет, что я за «швед»... Я притворился больным и на протяжении всего прекрасного морского путешествия сидел взаперти в своей каюте...

Вдруг Руди улыбнулся:

А второй-то «швед» это же был я!

 

Продолжение следует: часть 2-я
Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4391, 10 января 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...