ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Продолжение: часть 2-я

БЕСКОНЕЧНАЯ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ

Хирурга Владимира Радионова знали все в славном городе Саранске, где он был главврачом республиканской больницы. Его ценили за знания, преданность делу и доброту. Ценили его не только мордвины, гордившиеся успехом своего соотечественника, но и русские, которые занимались русификацией этого маленького финно-угорского народа, нивелируя его культуру. Доктор несомненно считался своим в верхах Мордовии, хоть и не входил в номенклатуру.

Однажды ночью у него зазвонил телефон. Он услышал голос, искаженный волнением. Едва узнаваемый голос начальника республиканского НКВД генерала Петрова. Таня, его восьмилетняя дочка, задыхается. Она умирает. Генерал уже послал за доктором свою служебную машину. У врача осталось время только одеться да схватить свою медицинскую сумку... Таню он обнаружил в угрожающем состоянии. Нельзя терять ни секунды: он делает разрез трахеи, вводит трубочку и ртом отсасывает гной. Девочка начинает нормально дышать. Генерал и его жена не знают, как и благодарить врача.

Прошло два года, началась "большая чистка". По логике, которую мало кто из жертв способен воспринять, доктор Радионов должен попасть в эту мясорубку. Его известность предназначает его на роль особо омерзительного "врага народа", и ему не может быть иного наказания, кроме пули в затылок. Подуымайте, каким пыткам пришлось его подвергнуть, пока он не подписал нужные показания! Показания, опубликованные в печати, чтобы возмущенный народ потребовал казни.

Но произошел неожиданный поворот. Доктор Радионов должен проходить по делу крупной "организации", и генерал Петров, питающий к доктору глубочайшую благодарность, устроил так, чтобы роль особо омерзительного "врага народа" досталась другой жертве (ровно так же ни в чем не повинной). Однако о том, чтобы обелить доктора Радионова полностью, не может быть и речи тогда расстреляют генерала, а вместе с ним и самого врача. Поэтому Петров сочиняет на Радионова обвинение в обычной "антисоветской пропаганде" максимум десять лет.

Несколько лет спустя, когда я встретил доктора Радионова в Норильском лагере, он испытывал бесконечную и совершенно искреннюю признательность к генералу, усилиями которого он остался в живых, получив всего-навсего десять лет.

Будучи прекрасным врачом, он очень скоро оказался в лагерной санчасти, где должен был не только чинить сломанные руки и ноги своих товарищей по заключению, но и лечить лагерную администрацию. Даже начальник лагеря генерал Панюков прибегал к помощи его талантов. Генерал только что женился на очень молодой особе и, так как у него на этой почве возникли проблемы, сделал доктора Радионова своим личным врачом.

Благодаря ходатайствам этого генерала, совершенно официальным и в высшей степени легальным, Радионов был освобожден за два года до конца срока, в то время как многие политические, когда у них кончался срок, бывали одарены знаменитой формулировкой: "Оставить в лагере до нового распоряжения". Признательный доктор добросовестно охранял здоровье генерала Панюкова до самой его смерти.

Что же касается другого генерала, Петрова, то он своей пули в затылок не избежал. После каждой волны массовых репрессий систематически истребляли часть исполнителей, проводивших предыдущую волну. Славный русский народ прозвал это "ликвидацией ликвидаторов". И каждый раз критерии отбора жертв оставались неумопостигаемыми.

НА МИНУТОЧКУ!

Спасаясь от нацистов, молодой венский кардиолог нашел убежище в Москве. Зигфрид и Эстер никогда не были коммунистами, но восторгались "гуманизмом" Сталина, который так великодушно дает убежище гонимым евреям. Зигфрида взяли на работу в большую московскую больницу, приставили переводчика молодого студента, говорившего по-немецки. Зигфрид стоически переносил поразительную нехватку всего, которая обнаруживалась на каждом шагу как в больнице, так и в повседневной жизни. Но больше всего его угнетала царящая повсюду тяжелая атмосфера. Эстер и он стали испытывать такое чувство, будто их душат невидимые щупальца. Вдобавок им случалось сталкиваться с более или менее неприкрытым антисемитизмом. Тогда Эстер вспомнила, что у нее есть дядюшка адвокат в Нью-Йорке. Почему бы им не эмигрировать в США? Дядя Исаак им заведомо поможет. Америка станет родиной ребенка, которого Эстер вынашивает!

К их великому удивлению, обращения в соответствующие советские административные органы натолкнулись на трудности. Прежде чем подать заявление на выезд, Зигфрид и Эстер должны были принести десятки справок от бесчисленных инстанций, о существовании которых они даже не подозревали.

Некоторые их советские друзья, предварительно проверив, нет ли поблизости бдительного уха, советовали им бросить эти хлопоты. "Но почему?" удивлялись эти наивные люди, за плечами которых все-таки был опыт бегства от Гитлера. "Чтобы не было хуже..." загадочным шепотом произнес друг, который кое-что об этом знал.

И вот в конце концов, после долгих усилий и самоличного заступничества замнаркома здравоохранения (ему еще, может быть, пришлось об этом пожалеть), Зигфрид, Эстер и успевшая за это время появиться на свет Ребекка сидят в купе первого класса международного поезда МоскваРига (на дворе 1937 год, прибалтийские республики еще независимы). В Риге семье предстоит сесть на пароход, который идет в Нью-Йорк. Места им уже забронированы. Они возбуждены, счастливы, и только одно их удивляет: никто из московских друзей не пришел на вокзал проводить их.

Поезд трогается. Завтра они пересекут границу, покинут Советский Союз. Окажутся в Латвии, потом на пароходе... Как медленно идет поезд! Граница еще далеко, а он уже замедлил ход. Советские пограничники вскакивают на ходу. Их очень много, этих людей в ярко-зеленых фуражках. В каждом вагоне для них оставлено первое купе, там их командный пункт. Другой конец вагона стережет проводник. Без единого слова они проходят по коридору и изучающе заглядывают в каждое купе, будто ощупывают взглядом. Если занавески затянуты, они входят и открывают их. И всё молча. Только после этой предварительной инспекции начинается собственно пограничный контроль: всех пассажиров просят оставаться в своих купе. Офицер спрашивает у каждого паспорт. Открывает, смотрит на фотографию, потом с серьезнейшим видом долго глядит в лицо владельца паспорта, снова разглядывает фотографию. Когда он удовлетворен экзаменом, закрывает паспорт и отдает своему коллеге. Тот невозмутимо прибавляет его к пачке паспортов, которые уже держит в левой руке. Потом идет тщательная проверка багажа. Прежде чем заняться сумками и чемоданами, таможенники наклоняются и заглядывают под постели, поднимают подушки...

Наконец-то граница. Поезд останавливается между двумя рядами вооруженной охраны. Станция совсем маленькая. Пограничники уходят и возвращаются, всё еще с паспортами в руках. Двое-трое лиц в штатском стоят прислонившись к стенке, глядя в пространство. Вдоль поезда проходит, весь в саже, железнодорожник, стуча по осям длинным молотком. Пограничник сопровождает одного пассажира к почтовому ящику, чтобы тот бросил туда конверт. Пассажир объясняет по-немецки, что он не видел ничего плохого в том, чтобы передать кому-то в Риге письмо московского друга: он же едет в Ригу...

Почтой надежнее, заверяет пограничник.

Конверт скользнул в почтовый ящик такой "надежной" советской почты. Пассажира отводят в вагон. Уф! Время тянется и тянется. Являются два офицера. Последний взгляд на фотографию, и паспорта уже в руках у Зигфрида. Какое облегчение! Он заботливо прячет паспорта в нагрудный карман куртки, вместе с билетами МоскваРига и РигаНью-Йорк. Когда же наконец поезд тронется?

Один офицер вернулся. Вошел в вагон. Мертвая тишина слышен стук его сапог по коридору. Остановился перед их купе.

На минуточку! говорит он Зигфриду непринужденно. Следуйте за мной! Не беспокойтесь, добавляет он с добродушной улыбкой. Простая формальность. Поезд без вас не уйдет!

Когда я встретил Зигфрида в 1938 году в Бутырской тюрьме, он сидел там уже восемь месяцев. Никаких известий об Эстер и дочке. НКВД обвиняло его в шпионаже в пользу нацистской Германии. Через некоторое время меня перевели оттуда, и я больше никогда не встречал Зигфрида. Но десять лет спустя в огромной Красноярской пересыльной тюрьме я встретил некоего Володю. И вот что он мне рассказал.

После армии, чтобы не возвращаться в колхоз, где его ждал изнурительный труд и никаких перспектив, Володя завербовался лагерным охранником в Норильск. Там он познакомился с Марусей, медсестрой в лагерной больнице. Один зэк, работавший там санитаром, рассказал Марусе свою печальную историю: вот уже десять лет, как у него нет никаких известий о жене и дочери. Он умолял Марусю послать письмо его семье в Нью-Йорк, потому что сам не имел права. Маруся сначала отказалась. Чтобы получить место медсестры, она обязалась не поддерживать никаких неразрешенных контактов с заключенными под страхом уголовного преследования. Но у нее было доброе сердце, да к тому же она ждала ребенка. Разумеется, она не послала письмо в Нью-Йорк из Норильска. Это привлекло бы внимание местных "органов". Она послала его в Москву своей подруге детства Тане: письмо в Америку из Москвы не так привлечет внимание. Таня не могла отказать подруге они росли вместе: когда Танина мать была арестована, Марусины родители взяли Таню к себе.

Откуда "органы" прослышали про письмо? Как бы то ни было, а Таню вызвали и разъяснили серьезность ее деяния. Деяния? Какого? Недонесения на Марусю... Но все будет забыто, если Таня согласится соблазнить одного иностранного дипломата. И если еще согласится, чтобы ее тайно сфотографировали с ним в компрометирующих позах. Таня возмутилась, но почувствовала опасность.

Товарищ, сказала она, чтобы выиграть время, когда меня брали работать гидом с иностранцами, я подписала обязательство никогда не выходить в моих с ними отношениях за строго очерченные рамки под страхом уголовного...

Не беспокойтесь. Рамки фиксируем мы.

Товарищ торжественно обещал Тане, что если она пойдет на сотрудничество, то никаких неприятностей на работе у нее не будет. И у Маруси тоже.

И верно, Тане ничего не было. Она выдержала первое испытание, и органы держали ее в резерве для других "патриотических подвигов". А Марусю, которая не была им нужна, приговорили к десяти годам за "измену родине". Володя, ее муж, получил всего пять за "утерю бдительности и недонесение о совершении преступления против государственной безопасности".

Несчастный санитар был не кто иной, как Зигфрид, венский кардиолог. Он сумел бежать от нацистов. Но не от советских органов.

 

Продолжение следует: часть 3-я
Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4392, 17 января 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...